Тоща в желтоватом воздухе комнаты-почечницы Игорь пережил странное наваждение. Ему показалось, нет, не сию минуту, в девять утра, а в другое, точно ему неизвестное время, будто маленькие лемуры-участники отдаленных порносъемок вылезают из картинок журнала, и как есть в бакенбардах и косметике, карабкаются, копошатся вокруг сомкнувшего осоловелые глаза хозяина дома, издавая звуки, сродни позвякиванью посуды в шкафу…
Рассказчик в «Черном коте» Эдгара По замуровал чудовище себе на погибель рядом с трупом. Данченко, скорее всего, запер порнографических человечков в шифоньере, где до сих пор хранятся магнитные ленты, в том числе и коробка с конспиративной надписью — «Чистая». Между прочим, шкаф этот целиком ручной работы, свидетельство трудолюбия и мастерства сермягиного папы-мученика. В одной из дверок имеется окошко, сначала оттуда смотрела Шер с обложки болгарского журнала, потом хозяин заменил ее портретом Эдуарда Лимонова. Если вещички, отнятые Сермягой у порномалышей настоящие, кто знает, возможно, они еще живы и, отгибая угол лимоновского лица, цокают сквозь трещину в стекле (оно треснуло от удара лбом — пьяный Сермяга любит целовать портреты своих любимцев): «Тетя! Дядя! Дайте молока!» если может быть одно, то почему не может быть другое? Что, если цветные пигмеи размножаются, и дядя Саша вынужден время от времени топить их в допотопной ванне, куда он сам иногда «залезает». Или личинки партнеров по фотоебням погибают сваренные вкрутую, плавают маринованные в банках многократного использования, влипли в лед, рядом с присыпанным снежным порошком фаллоимитатором. Хранить его в морозилке посоветовал Сермяге Гарик, чтобы огромный обрубок с яйцами внушал ужас излишне любопытным гостям, из тех, что готовы «нырнуть в холодильник» пока хозяин дома спит на одном из диванов. А может быть, вообще, при порноспаривании происходит не зачатие новых, а исчезновение лишних, и число человечков остается без изменений?
В эпоху диско мы придумали для Саши песню в стиле соул, сальный фанк, который и поныне перекраивают питурики в своих целях. Сермяга должен был петь, тужно подвывая:
А трио — Шея, Снеговик и Манда Ивановна, по-блядски, со свербящей перемодуляцией в дискотечных динамиках:
Хорошо вспоминать такое, сидя в одном ботинке перед зеркалом, в полутемной прихожей.
…получив деньги на бутылку, чтобы не беситься «между собакой и волком», пока не спустится ночь и не потекут рекою посетители, а с ними и водяра, Данченко выдержал паузу, и начав с привычного: «Да, слышь, папа, а тебе случайно не надо…» Предложил Игорю «взрослое интимное белье» только для игрушек, в общем, лилипутские размеры для сермягиных кукол, мужские часы, батники. Все фирменное, ношеное (!), но новое.
Мою сестренку осмотрел тут врач… Не вашу, нет, не вашу. Врача вызвал себе Сермяга: «Заебал этот кашель». Теперь ему известен диагноз — бронхоспазмы. Мог бы озолотиться не рекламе таблеток от кашля. Ведь нет такого места, то есть в любое помещение, куда успели прорубить дверь, Сермяга войдет, не хуй делать, и все ему будут рады.
«Дневник неудачника» — любимая Сермягина книга. Читать ее медленно и удобно. Обернутая в белый ватман, она не слезает с его подоконника так, чтобы ее можно было нашарить пальцами, не отрывая от подушки голову. Сборник навеянных атмосферой Нью-Йорка миниатюр пришелся по сердцу Сермяге, заменил ему биографию Муссолини и более редкие книги про страшных людей. Аккуратный томик все время заложен билетом на футбол в одном и том же месте:
«Дьявольски похохатывая — я парил, я бился в истериках и мастурбациях. Я глотал собственную сперму, перемежая ее глотками вина — нектар и амброзия богов». «Вот пример для молодежи!» — было написано рядом рукою хозяина, без нажима, простым карандашом. Мы при этом не присутствовали, и видеть этого не могли, но сколько раз, должно быть, взгляд дяди Коли по кличке «Петух», того, что нигде не снимает кепку-аэродром, упирался в «pale blue eyes» Лимонова за стеклом дверцы шифоньера. И кто знает, сколько раз прижимались к стеклу Сермягины губы. Может быть, Сермяга, спустив тренировочные, трется ягодицами об лакированные доски «домасделанного» шкафа, бросая вверх через плечо взгляды выпуклых глаз мультимальчика, которому окурком взорвали шарики.
Гарик приветствовал увлечение Игоря Мирошниченко этой исключительной личностью. Объект своих иронических и почтительных наблюдений при немалом количестве прозвищ они почему-то не решались назвать «общий знакомый».
