— Еленка, — строго прикрикнул он на жену, — ты реветь прекращай! Чай слезами сыт не будешь. Сейчас начнут гости собираться на проводы.
Елена Михайловна молча вытерла мокрые глаза фартуком и захлопотала у стола. Но не успела она расставить тарелки, как под окнами загудела машина, и через минуту в дом вошёл невысокий коренастый генерал, отряхивая на ходу засыпанную снегом шинель.
— Ну и пурга, — пожаловался он. — Чуть с ног не сдувает. И всю дорогу перемело, еле-еле проехали.
— Да ладно тебе, Иван, — председатель колхоза крепко пожал протянутую руку. — У меня заночуешь, ежели что. А завтра на санях живо домчим.
— Если только так, — согласился генерал. — А не стесню?
— Уж на улице не оставлю, — усмехнулся Беляков. — Раздевайся давай, да помянем по чуть-чуть Климента Ефремыча с Сергей Сергеичем.
— Да, жалко товарищей, — Конев повесил шинель на вешалку у входа и прошел к столу, на котором стараниями заботливой хозяйки уже была собрана соответствующая закуска. — Земля пусть им будет пухом.
Александр Фёдорович налил три стопки и требовательно посмотрел на старшего сына:
— А ты, товарищ младший лейтенант, чего не присаживаешься?
— Я это… дисциплина… — смутился Николай.
— Молодец, — одобрил генерал. — Субординацию понимаешь. Но всё равно присаживайся, чай не студент уже, а вполне нормальный и взрослый человек.
Все трое подняли стопки и после минутного молчания выпили стоя.
— Да, такие люди уходят, — покачал головой Конев. — А с ними целая эпоха.
Александр Фёдорович опустился на стул, повёл плечами, расправляя ремни царского ещё образца портупеи, и согласно кивнул:
— Прав ты, Иван, сто раз прав насчёт людей. Но не совсем.
— Объясни.
— Ну… Эпоха не проходит. Ведь именно они её и начинали. Да чего там говорить, сам, наверное, помнишь, что было три года назад. Или три с половиной.
Генерал поморщился. Ему ли не помнить всех тех пламенных революционеров, верных и твердокаменных ленинцев, трепачей и краснобаев с каиновой печатью и руками в крови по локоть. Это из-за них, профессиональных раздувателей мирового пожара, приличному человеку практически невозможно было купить хорошего шампанского или колечко с бриллиантом невесте — слишком большим спросом пользовались. Если первое для внутреннего употребления и остужения измученного борьбой организма, а также ванн, что считалось высшим революционным шиком, то второе так, для вложений народного капитала через отдельных его представителей.
— Так что, Иван Семёнович, лучшая и весёлая жизнь ещё только начинается. И нам её продолжать. Тебе, мне, детям нашим… Наливай давай, а то сейчас набегут.
Действительно, через час было уже не протолкнуться от желающих лично проводить председателя на войну. Сам он не любил шумные сборища, но приветливо улыбался гостям, с благодарностью выслушивал глупые советы бывалых фронтовиков и даже спел песню. Торжественную, соответствующую моменту, про непобедимую и легендарную, сжимающую винтовку мозолистой рукой. В первоначальном варианте сжимался штык, но ввиду явной нелепости текст переделали в прошлом году.
Александр Фёдорович шёл воевать исключительно добровольно, так как врачебная комиссия категорически отказывалась брать на себя ответственность за призыв на общих основаниях. А так они как бы и ни при чём — сам вызвался. Конечно сам, а куда деваться? По нынешним временам без службы в армии даже в конюхи не возьмут. Хоть и учитывается прежняя, царская, но для нормальной должности лучше отслужить в советской. Правда, председатель к карьере не стремился и сегодняшнее своё положение считал потолком её, но что-то не давало спокойно отсидеться дома.
Может быть, речь товарища Сталина на последней партийной конференции? В ней с высокой трибуны говорилось об ошибочности теории усиления классовой борьбы и нарастании борьбы систем, когда наш советский граф или князь становится социально близким, в противовес обострившимся противоречиям с теми же буржуазно-демократическими пролетариями. Вот и пришлось Александру Фёдоровичу оправдывать титул герцога Нарвикского. Ну, и пример детям показать. Старший, Николай, после окончания техникума тоже идёт в армию, а ещё Василий, Роман, Михаил, Фёдор, Сергей… Последний, правда, ещё совсем маленький, но отцом уже гордится.
— Тебя куда направили? — генерал Конев с трудом перекричал звон стаканов и разухабистые переливы гармошки.
— Пока в Данию, — ответил Беляков. — Начальником тыла к товарищу фон Таксу.
— А…
— Чего а? Я в нашу, советскую армию просился.
— Пф-ф-ф… — фыркнул Иван Степанович. — А что, есть какая-то разница? Вот посмотри, в вазе три яблока — красное, жёлтое и зелёное. Разные? Да, разные. Но, тем не менее, грушей не назовёшь.
— Может быть, — Александр Фёдорович с сомнением покрутил в руках, а потом надкусил крупную антоновку. — Только вот где война, а где тот Копенгаген.
— Тебе какая разница? Помнишь у классика — "Patria est, ubicumque est bene"?
— Не выражайся, дети могут услышать.
— Это Цицерон.
— Тем более. По-русски нельзя сказать?
— Родина там, где хорошо.
— И каким боком здесь Дания? Она причём?
