Поминали жертвы Девятого января! К сожалению, так и остались неизвестными подробности. Собрание ли провели ссыльные или, быть может, шествие? Но ясно, что в любой форме то была революционная, противоправительственная акция. Представляю, как разволновались мезенские власти предержащие. Но дело, очевидно, замяли.
Арманд остается в Мезени и с каждым днем все больше втягивается в работу.
Нельзя, впрочем, не обратить внимания на одну особенность Инессы: она всегда склонна к самоанализу и настроена самокритично, во всяком случае никогда не переоценивает своей роли.
В начале осени 1908 года московские корреспонденты И. Ф. Арманд супруги А. и В. Аскнази получили из далекой Мезени подробное письмо. Вступление минорное. Инесса сетует на распутицу, которая на долгих шесть недель совершенно оторвала ссылку от остального мира, жалуется на лихорадку, которая ее опять треплет. Отсюда и хмурое настроение: печально наблюдает она, как люди в ссылке хиреют, словно растения без влаги. Мускулы перестают работать, мозг отучается интенсивно мыслить; товарищи, приезжая бодрыми, полными сил, быстро увядают.
Далее следует признание: «Тяжело констатировать тот же процесс и в самой себе». И тотчас же — оговорка: «Конечно, чем энергичнее, сознательнее и деятельнее человек, тем дольше он держится — и наоборот».
Как бы в подтверждение этой истины буквально через три строчки читаем (куда только девался унылый тон? Перед нами прежняя Инесса, неугомонная, энергичная):
«Создали здесь организацию социал-демократическую. Сейчас же эсеры последовали нашему примеру. Устраиваем рефераты, кружки, теперь хотим устраивать дискуссионные собрания с с.-p., хотя их силы здесь настолько слабы, что не знаю, насколько такие дискуссионные собрания будут продуктивны. Хотим также издавать листок с.-д. — это было бы самое лучшее для нашей публики, так как ведь теперь собрания приходится устраивать под сурдинку, благодаря реакции. Если у вас будет время, напишите что-нибудь для нашего листка и пришлите мне — наш листок будет носить самый популярный характер, это будет скорее почти вроде пропагандистских листов, так как нам хочется приспособить его к беспартийной публике, которой здесь очень, очень много. Ссыльных здесь около 300, и — боже мой, какая теперь разношерстная публика попадает в ссылку!» (фонд Музея революции СССР, № 33308/2).
С изданием листовок ничего, конечно, не получилось; трудно было рассчитывать на какую бы то ни было издательскую деятельность в условиях мезенского бытия, пускай самую малую. И все-таки заслуживает уважения тяга Инессы к печатной пропаганде (в данном случае — к пропаганде письменной!). Вера в силу правдивого печатного слова свойственна ей на самых различных этапах жизни и деятельности. Всегда, когда только представляется малейшая возможность, берется Инесса за создание газеты, журнала, листков.
Среди фотографий, сохранившихся у дочери, Инны Александровны, имеются два неказистых любительских снимка — две группы: Инесса и ее товарищи по мезенской ссылке. Один раз снимались на крыльце бревенчатого северного дома, другой — на лугу, примостившись вокруг какого-то поваленного суковатого дерева. Инесса — единственная женщина в группе. Ее окружают бородатые и безбородые друзья-товарищи в картузах и поярковых шляпах. А она с непокрытой головой, тугие косы лежат на плечах, платье темное, только маленький белый воротничок оттеняет лицо. Изменилась? Чего уж тут удивляться — тюрьма, ссылка не красят.
Инесса Федоровна была еще где-то на пути в ссылку — на этапе или в архангельской одиночке, когда в Пушкине разыгрались драматические события. О них она впервые узнала уже в Мезени, раскрыв московскую газету «Час». Хроникальная заметка, помещенная под рубрикой «Московская жизнь» в номере от 24 ноября 1907 года, сообщала:
«Вчера по Московско-Ярославской жел. дор. привезли под усиленным конвоем из Пушкина арестованных 19 молодых мужчин и 4 женщин, задержанных за агитаторство среди рабочих».
Сердце Инессы тревожно сжалось: что там произошло? Что кроется за глухими газетными строчками?
А произошло следующее: в день суда над социал-демократической фракцией II Государственной думы, 22 ноября 1907 года, в Пушкине была объявлена однодневная политическая забастовка. С утра побросали работу красильщики фабрики Армандов, поднятые участниками революционных кружков. От красильной фабрики двинулись к ткацкой, а потом все скопом с красными флагами и пением революционных песен направились на соседнюю фабрику Дюпюи. Казаки и стражники напали на демонстрантов: топтали лошадьми, избивали нагайками. Потом аресты — о них-то и узнала Инесса из газеты «Час».
Как она волновалась в своей далекой Мезени! Как остро чувствовала свою оторванность, как страстно желала — и не могла — помочь! А ведь среди пушкинских арестованных были все ее близкие: любимые ученики-рабочие, соратники-подпольщики, и молодые Арманды, и милый друг Саша, Александр Евгеньевич, — защитник бунтарей, потатчик возмутителей порядка…