«Живется мне здесь недурно», — пишет она Владимиру Арманду из лефортовского арестного дома. И фраза эта продиктована не только естественным желанием успокоить близких — в ней отражается боевое настроение Инессы. Далее в письме рассказано, как протекают тюремные дни:
«Говорят, что осенью и зимой наши камеры очень сырые, но теперь это незаметно. Спим с открытыми окнами. Едим хорошо. У нас здесь коммуна, и мы все по очереди дежурим, т. е. сами готовим, стираем полотенца и т. д. Я один раз уже дежурила и, как ты понимаешь, очень волновалась за суп; он вышел довольно удачен, но только овощи были demi naturel (полусырые. —
Время действительно уплотнено до предела. Инесса и сама учится, и других учит, так что унывать некогда.
А что же ее ожидает в ближайшем будущем? «После допроса ротмистр заявил, что освободит меня через два- три дня, и вот все сижу. Ну, черт с ними!» Это очень характерно для Инессы: личные интересы на втором плане. И, отмахнувшись от собственной судьбы, она тут же, с той же строки письма, переходит к поручению:
«Володя, вот какая у меня к тебе просьба: зайди туда, где я квартировала в течение июня (ты понимаешь?), там спроси „Иду“ (ее лучше всего застать около пяти часов) и попроси ее от моего имени попросить мой паспорт у хозяйки».
Судя по всему, поручение это связано с недавним нелегальным положением Инессы — паспорт надо забрать, чтобы не дать жандармам лишний козырь в руки…
Ротмистр, который обещал, что Инесса Федоровна будет через два-три дня на свободе, разумеется, соврал. Товарки по камере одна за другой выходили на волю, а Инессино тюремное сидение все затягивалось. Лишь 30 сентября 1907 года внесена была ясность. Министр внутренних дел соизволил подписать постановление: высылается в дальние уезды Архангельской губернии под гласный надзор полиции. Срок — два года.
Инессе предстояло, таким образом, пройти обучение еще в одном «университете».
На Ярославском вокзале в Москве Инессу ждала нечаянная радость. Узнав не без труда, когда отправляют ссыльных, на перроне собрались ее родные и близкие друзья. Вот и дети. Милые вы мои, как невыносимо тяжело разлучаться с вами! И как вытянулись вы за эти месяцы, подросли. Растите, дорогие, и помните: сердце матери всегда с вами.
Возле ребят — их отец, Александр Евгеньевич. Добрая улыбка освещает его лицо; чуть смущаясь, он протягивает «государственной преступнице» букет живых цветов. Спасибо тебе, Саша! Спасибо за хлопоты и заботы, за все! Береги детей — на тебя вся надежда. А цветы я постараюсь сохранить в память обо всех вас, близких.
В Архангельске Инессе пришлось преодолеть еще одно испытание. По каким-то соображениям (а быть может, и по секретным предписаниям) поместили ее не в пересыльную тюрьму, как следовало бы, а в тюремный замок, в одиночку.
«Притом такой одиночки я еще не видывала, — вспоминала Инесса Федоровна в письме, посланном из Мезени в конце года Александру Евгеньевичу. — Только две одиночные камеры для политических, остальные все уголовные. В другой камере сидела политическая уже девять месяцев, и милый режим так подействовал на нее, что нервы ее совершенно расшатались. У нее были галлюцинации, ей все казалось, что она видит какие-то лица причем она часто стонала, кричала — жаль ее было ужасно. Она совсем молодая девочка, лет 18-ти. В этом милом склепе я пробыла две недели».
И наконец, еще после пяти дней тряски на ямщицких лошадях по выбоинам разбитого тракта, Инесса вместе с сопровождающими ее стражниками прибывает в Мезень.
Уездный городишко раскинулся на низком побережье Мезенской губы, у Белого моря. Деревянное здесь царство, дома, церкви, тротуары — все из дерева, повсюду пахнет свежей стружкой и щепой. Лесопильные заводы братьев Ружниковых и Русанова — такова местная промышленность, десятка два пильщиков — такова рабочая прослойка. На широкой улице, пощипывая чахлый мох, бродят низкорослые олени. Изредка покажется бородатый зырянин — лесоруб либо охотник, приехавший за припасами, да пройдет не спеша с ведрами на коромысле статная поморка. Жителей в городке около двух с половиной тысяч; сливки общества — учителя четырехклассного городского училища, уездные чиновники, лекари и повивальная бабка, два-три оборотистых купчины да поп с причтом…
Глушь изрядная, что и толковать. Недолгим летом окрестную тишину лишь изредка будит хриплый гудок «Берты» — старого пыхтящего пароходика, совершающего рейсы по Мезени-реке. Зимой дома и улицы тонут в снежных сугробах, белесые северные ночи сменяются круглосуточной полярной темью. Только радужные лучи северного сияния время от времени, словно прожектором, озаряют тусклый небосклон.