Многие, однако же, привыкшие к образу Мелехова – Глебова, не считали выбор актера на главную роль бесспорным. Как не без иронии писал об этом сам Борисов:
«Многие не любили этот спектакль, потому что он не был похож на фильм, а Борисов – на настоящего казака. Кто-то из умных критиков сказал, что Григорий – донской Иосиф Прекрасный и должен обязательно нравиться женщинам. Правда, мои недоброжелатели отдавали мне должное в том, что казачье “оканье” было на уровне. Все это злило и иногда хотелось закричать, как некогда киевский артист Крушельницкий. Он был очень маленького роста, почти что карлик, но с необычайным благородством и талантом играл героев-любовников. И еще как играл! К нему приходили за кулисы, выражали всяческие восторги: “Ах, это так божественно, так… вот только одно ‘но’, Марьян Михайлович…” Говорят, не дожидаясь продолжения фразы, он вскакивал, в один миг становился пунцовым и кричал исступленно: “Я его трактую, понимаете, тр-ра-кту-ю маленьким!” Я бы вслед за Крушельницким тоже закричал, что Мелехова я не трра-кту-ю Прекрасным! Впрочем, нужно ли? Светлана Крючкова, оказывается, выпивала сто граммов, прежде чем идти репетировать Аксинью. Ей в первой же сцене нужно было со мной целоваться, и она… робела (?!). Потом она мне говорила, что ее подруги ей даже очень завидовали. Значит, все-таки чем-то брал – пусть и не красотой. Пусть и не Иосиф».
Помимо трагедии, раскола надвое одного человека Товстоногову было важно показать и трагедию крушения семьи, дома – тему, важную в его творчестве. Дом, разделившийся в себе, не устоит. Трагедия дома, семьи – это и «Мещане», и «Три сестры». Трагедия дома Мелеховых – это в миниатюре трагедия России, расколовшейся в себе, распавшейся, разрушенной, погибшей в пламени Гражданской войны.
«Сцена “Дом Мелеховых” как бы начинает линию распада, разлома некогда крепкой и дружной казацкой семьи, – писал Георгий Александрович. – В вопросе Пантелея Прокофьевича: “А овец, а ягнят?” – целая философская система собственничества, которую нужно показать на очень маленьком пространстве этой сцены. Пантелей – казацкий кулак, зажиточный хозяин. Вести ягнят за собой, в новые места, с его точки зрения, святотатство. Он наживал добро, а они хотят все спустить… Нужно чувствовать не только комические стороны его поведения в предлагаемых обстоятельствах, но и серьезность этих обстоятельств. Уйти с насиженного места, бросить нажитое, унаследованное и приумноженное для Пантелея настоящая трагедия. Это нельзя разменять на водевильную чудаковатость. Сыновья смеются не потому, что положение отца комично, а потому, что он смешно выражает свои чувства. Нельзя играть так, будто приход красных – смешное обстоятельство. Это не смешно – это грозит гибелью.
Нельзя распекать сыновей за дезертирство, словно за попойку. Это не тот уровень. У Пантелея в этой сцене все катится в пропасть. Всё! “Побросали фронт” – это не информация. Его сыновья – дезертиры. Его сыновья вернулись без погон. Все вековые устои рушатся! Когда сыновья начинают смеяться, Пантелей должен быть потрясен. Гибнет вся Россия, а они хохочут!
Кстати, Пантелей знает, что, оставаясь, ставит под удар сыновей. Перед ним кровавая альтернатива: околевать под чужим забором или ждать, пока Григория и Петра расстреляют красные. Этот вопрос к началу сцены еще не решен. Пантелей решает его сейчас, на наших глазах. Нужно учитывать, что здесь назрел конфликт между Петром и Григорием. Пантелей не может не возмутиться, когда старший сын говорит о том, что он собирается бежать. Это новое для него обстоятельство. Мало того что сыновья дезертировали, они еще и дом хотят бросить. Поэтому слова Григория “Никуда мы не поедем” очень важны для отца. Позиция Пантелея ближе к позиции младшего сына, и он должен искать в нем союзника».
Рушится семья, рушится дом, рушится поколениями сложившаяся жизнь… Что остается от большой казачьей семьи? Повисающий в воздухе вопрос: «Где же правда?» Спектакль не дает ответа на этот вопрос, как не дает его и сам роман. На него надлежало ответить зрителям, потомкам не «великого октября», но великой смуты…
При работе над постановкой жизнь парадоксальным образом вмешивалась и переплеталась с событиями, представляемыми на сцене.
«…На репетициях “Тихого Дона”… – вспоминал Борисов, – Басилашвили распекал меня – Гришку Мелехова – за отсутствие манер: “Во время еды ты руки вытираешь либо о волосы, либо о голенище сапог. А ногти на пальцах либо обкусываешь, либо срезаешь кончиком шашки! В вопросах приличия ты просто пробка”. Товстоногов просит меня ответить “с надрывом” – задело за живое! Отвечаю именно так: “Это я у вас пробка! А вот погоди, дай срок, перейду к красным, у них я буду тяжелей свинца! И тогда уж не попадайтесь мне приличные и образованные дар-р-мо-е-ды!” Басилашвили передернуло, а Товстоногов моей репликой доволен, хвалит: “Не собираетесь ли вы, Олег, и в самом деле переметнуться к ‘красным’? Я слышал, вас уже склоняют…”
