Георгий Александрович был убежден, что современный зритель становится интеллигентнее и нужно работать именно на такого зрителя: «Не на неуча, не на невежду, а на человека, живущего чувством сопричастности всему, что происходит в мире. Надо думать о таком зрителе, выбирая пьесу, думать о нем, вкладывая в свой спектакль круг проблем, – чтобы это были не мнимые проблемы, но идеи, выстраданные театром в результате серьезного взгляда на политику, нравственные и социальные проблемы нашего времени, нашей страны и всего человечества».
«Недоверие к зрителю – самое обидное и несправедливое заблуждение, – отмечал режиссер. – Сегодня театр обязан быть не только ярким, человечным, но и умным, ибо и он формирует духовный мир современников. Поэтому, если мы в своем творчестве идем верным путем, можно не бояться оказаться непонятым. В зале сидит умный друг.
Мы можем спорить, расходиться во взглядах и вкусах, идти к признанию разными и неожиданными дорогами. Но есть одна великая истина и великая загадка: все вкусы сходятся, все симпатии объединяются перед лицом большого искусства».
К счастью для зрителя, как уже можно было убедиться, не «Кремлевскими курантами» едиными был жив БДТ. К примеру, «Поднятая целина» уравновесилась инсценировкой «Тихого Дона» – также приуроченной к очередной революционной дате. Товстоногов не любил слова «инсценировка». «Не может существовать инсценировок вообще, – утверждал режиссер. – Инсценировка, равно годная для всех, – ремесленная. Если автор стремится сделать произведение доступным для многих театров, его главная цель – упростить роман или повесть, чтобы в пьесе было поменьше действующих лиц, эпизодов, то есть сделать ее театрально “удобной”. Это ремесленный путь. Инсценировка должна вытекать из режиссерского замысла. Только когда есть замысел, можно начинать отбирать материал».
«Тихий Дон» БДТ вытекал именно из режиссерского замысла Товстоногова, о котором сам мастер обстоятельно рассказывал в одной из своих статей:
«Прежде всего, предшествующие попытки театральных и экранных интерпретаций “Тихого Дона”, которые нам пришлось изучить, рождали у нас полемическое несогласие. Главное внимание в них обычно сосредоточивалось на треугольнике Григорий – Аксинья – Наталья и в лучшем случае выстраивалась более или менее подробная хроника семьи Мелеховых. Таким образом, предлагалось адаптированное изложение шолоховского романа. Адаптированное, но не адекватное! Ибо весь сложный философский комплекс произведения – человек и история, человек и революция, человек и его место в окровавленном, ломающемся мире – все это оставалось за рамками интерпретации.
Именно эти грандиозные коллизии, их философское осмысление и должны были стать драматургическим фундаментом нашей инсценировки. <…>
За точку отсчета взят 1918 год. “Вся Россия в муках великого передела”».
Весь спектакль был, по сути, спроецирован на одного человека – «казачьего Гамлета», Григория Мелехова с его метаниями в кровавой круговерти русской усобицы и вечным вопросом, на который так и не дается ответа: «Чья же правда? Где правда? У каждого своя… А моя где ж?»
«Сценический эпос для солиста и хора» – так определял жанр постановки Эдуард Кочергин.
«Я видел в своем герое не только трагическую оторванность личности и мучительный поиск правды. Я хотел показать Григория человеком мыслящим, отнюдь не безоговорочно, бездумно принимающим новый уклад жизни», – говорил исполнитель главной роли Олег Борисов.
О работе над ролью Олег Иванович вспоминал следующий интересный факт:
«В руки Миши Данилова (актер БДТ. –
Я слышал, что фотографии, сделанные за минуту до смерти обреченного, часто не выходят. Много раз проверяли на приговоренных к казни – негатив засвечивался…
