Действительно, опасность нависла как дамоклов меч. Уже третий месяц Пустохин, секретарь парткома, за мной ходит. По пятам. Не было заботы, так подай. Я – ему: болен, Толя. Действительно, лежу с гриппом, плохо себя чувствую. Он говорит: хочешь я к тебе с марлевой повязкой домой приду, сразу договоримся? Я – ему: Толя, ты как клещ, дай поболеть спокойно. Потом – съемки, уезжаю на десять дней в Москву. По возвращении звонит, не успел в дом войти: надо поговорить. Опять отлыниваю. Начинаются репетиции “Тихого Дона”, он как заладил: Григорий должен быть членом, ты не имеешь права… партия тебя признала… Я свои аргументы: посуди сам, Толя… Кому нужен мой Плещеев, мой Кистерев? Хочешь, я расскажу тебе историю про киевского режиссера Сумарокова? Он долго отбивался, умолял свой партком: ну не могу я, у меня все в голове путается: эмпириокритицизм, прибавочная стоимость… Его скрутили, заставили выступить на открытом собрании. Он долго готовился, понимал, что на карту поставлена его репутация. Захотел внести свежую струю. Положил грим, набрал побольше воздуха, встал посреди собрания и в самом неподходящем месте громогласно воскликнул: “Да здравствует наш совершенно потрясающий партком, совершенно умопомрачительное правительство и совершенно замечательное ЦК!!!” Больше ему никогда слова не давали. Навсегда вошел в историю театра, вписал себя золотыми буквами. Ты хочешь услышать от меня такую же здравицу?..
После этого Анатолий Пустохин закручинился, особенно когда Борисов вдохновенно нарисовал ему портрет истинного члена партии: красивый, высокий, голос звучный… “Да, – говорит, – на трибуну тебя не поставишь. Кочергин тоже не может в партию, он – католик. Пойду-ка я к Стржельчику, поговорю с ним. Как ты думаешь, согласится?..”».
Спектакль-эпос о «казачьем Гамлете» и трагедии «Тихого Дона», как ни странно, обошел цензуру, как ранее обошел ее сам роман, столь далекий от плакатной агитации за «народную власть», и экранизация Герасимова с яркими образами белых офицеров – Чернецова и Калмыкова. Имя Шолохова оставалось броней, на которую не посягали реперткомовские искатели крамолы. В итоге постановка получила Государственную премию СССР, которую разделили сам режиссер, исполнитель главной роли и Юрий Демич, сыгравший Михаила Кошевого.
В далеком 1919 году, когда в только что открытом Большом драматическом театре его первый «завлит» Александр Блок объяснял пролетаризированным зрителям, что и о чем им предстоит смотреть, в труппе начинал свою артистическую карьеру потомственный русский дворянин Юрий Сергеевич Лавров. Его отец, Сергей Васильевич, был директором гимназии Императорского Гуманитарного общества в Санкт-Петербурге и убежденным монархистом. Поэтому после революции вынужден был покинуть Россию и обосноваться в Белграде. Его жена Елизавета Акимовна по каким-то причинам то ли не смогла, то ли не захотела последовать за мужем и осталась в родном Петрограде вместе с детьми. При этом до 1934 года связь с Лавровым-старшим не прерывалась, лишь после убийства Кирова, когда против «бывших» пошла очередная волна гонений, Юрий Сергеевич счел за благо переписку с отцом прекратить. К тому времени он уже был женат на актрисе Ольге Ивановне Гудим-Левкович, а его сыну Кириллу шел десятый год. Мальчик был крещен в Иоанно-Богословском храме Леушинского подворья на улице Некрасова, но рос обычным советским парнишкой, не отягощенным сознанием компрометирующей родословной. Это сознание стало приходить лишь многие десятилетия спустя. В 1979 году народный артист, лауреат всевозможных премий, активный член партии, депутат и т. д., Кирилл Юрьевич Лавров приехал на гастроли в Белград. Хотя времена еще были далекие от перестроечных, артист отправился на белоэмигрантское кладбище и там среди других надгробий нашел белый мраморный крест с фотографией деда, скончавшегося в 1944 году. Удалось Лаврову разыскать и портрет деда, который он решил провезти через таможню, свернув трубочкой (мало ли кто изображен на холсте безвестного художника). Таможня добро дала, а вот картина частично осыпалась. Но ленинградские художники восстановили портрет, который с той поры висел дома у Кирилла Юрьевича. Актер признавался, что, лишь побывав на русском кладбище Белграда, он начал постигать всю трагедию Гражданской войны.
Его родители развелись, когда он был еще ребенком, и отец, опасаясь угодить в «кировский поток» вслед за очередным репрессированным худруком БДТ Алексеем Денисовичем Диким, уехал в Киев, где стал одним из ведущих артистов Театра русской драмы имени Леси Украинки. До войны Кирилл часто гостил у отца. В актеры он тогда еще не рвался. Горячий патриот своей Советской родины, верящий в торжество коммунизма, а к тому же отличный спортсмен, парень мечтал служить и еще до войны подавал документы в мореходное училище, но по малолетству не был принят.
