Роль Генриха оставалась главной в репертуаре Борисова, хотя в дальнейшем пришли и другие значительные работы: председатель сельсовета Кистерев из «Трех мешков сорной пшеницы» по Владимиру Тендрякову, Григорий Мелехов в «Тихом Доне», Закладчик в «Кроткой»… На «Три мешка…» близкий друг Борисова, тренер киевского «Динамо» Валерий Лобановский, привел однажды всю команду, считая, что футболисты должны увидеть правду о том, что пережила страна совсем недавно.
Для роли Мелехова Товстоногову не нужен был эталонный Григорий, копия Петра Глебова, но нужен «крестьянский Гамлет», олицетворенная трагедия расколотого народа, надвое разорванная душа… Психофизика Борисова была такова, что всю глубину трагедии он мог сыграть одним выражением глаз.
«Разве можно забыть глаза Олега Борисова в “Тихом Доне”, где я играла его нелюбимую жену Наталью? – вспоминает Лариса Малеванная. – В сюжете романа есть момент, когда не верящий больше ни в белых, ни в красных Григорий Мелехов уходит к бандитам, чтобы спасти свою жизнь от преследования. “Наташка!”– коротко звал он, и я выбегала на деревянный помост. Несколько секунд мы смотрели молча друг другу в лицо, но глаза Олега кричали! Между нами натягивались невидимые провода, по которым я передавала ему свою безутешную любовь, а он кричал о своей вине, своем отчаянии, о предчувствии беды. Потом были слова прощания, но все главное уже было сыграно до этих слов. Олег был закрытым человеком, никогда никого не поучал, на репетициях всегда требовал от себя больше, чем от других. Многому я научилась у Олега Борисова. Мне очень нравился этот загадочный человек и виртуозный мастер своего дела».
«Кроткая» в постановке Льва Додина стала истинным подарком Товстоногова Олегу Ивановичу после того, как тому на два года запретили сниматься в кино за отказ играть окарикатуренного Достоевского в фильме Александра Зархи, который к тому же требовал от актера плюнуть в икону. Роль Закладчика стала бенефисом Борисова и вызвала всеобщий восторг. «Я играл время, как бы вывернутое наизнанку, заглядывал в такие закоулки… куда, считалось, вообще не нужно смотреть…» – говорил сам актер.
Режиссер Питер Брук, посмотрев спектакль, сказал, что Борисов «олицетворяет то необыкновенную широту, то сжимается до размеров паука, и все это у него на глазах – как пружина».
Оформитель спектакля, Эдуард Кочергин, рассказывал о выступлении Олега Ивановича в Ленинградском университете:
«В ту пору, слава Богу, он был единственным в городе, куда нас с Додиным пригласили после премьеры спектакля “Кроткая”. Зал был битком набит студентами, аспирантами, преподавателями разных факультетов. Естественно, в таком месте вопросы были достаточно разные. Более всего студенты обращались к Олегу Ивановичу. После того как он наизусть процитировал часть знаменитой юбилейной речи Федора Михайловича Достоевского о Пушкине, зал устроил ему фантастическую овацию. Все поняли, что перед ними не просто грандиозный актер, но и высокообразованный человек».
Это не было преувеличением. Олег Борисов обладал огромной уникальной библиотекой, в которой было даже первое посмертное собрание сочинений Пушкина. Многие книги актер собственноручно переплетал, мастерски владея ремеслом переплетчика.
С томиком же любимого писателя – Ф. М. Достоевского Олег Иванович не расставался никогда. Однажды, будучи на гастролях в Японии и распив в номере саке с Евгением Евстигнеевым, два великих русских актера разговорились «за жизнь»:
– Ну а где же у нас все эти скоморохи, юродивые, плачеи?.. – возмущался Евгений Александрович. – Песни подблюдные – но не те, что в «Распутине»! Почему русские свои традиции похерили? Оевропеились! Ведь у нас – начало Азии, у японцев – конец, но как они свою культуру блюдут! Сколько приговоров помню с детства: «Убил Бог лето мухами». Где это все? Где тот язык, пушкинский? Какие слова были – перелобанить, равендук.
– Равендук… это что?
– Обыкновенная парусина, только грубая… Как ты думаешь, Олег, кто первый гробить начал? С кого началось?
– Думаю, с Петра… Хотя сам он и не думал, что так обернется.
– С Петра? Ведь он же великий!!! И потом – он хотел из нас только Голландию сделать, то есть малых голландцев…
– А получились полные. Хочешь, я тебе процитирую «Дневник писателя» за 1873 год?
– Чей дневник?
– Федора Михайловича…
Борисов тотчас достал из чемодана книгу и зачитал Евстигнееву подчеркнутую карандашом цитату:
– «В лице Петра мы видим пример того, на что может решиться русский человек… никогда никто не отрывался так от родной почвы!» Дальше самое интересное: «И кто знает, господа иноземцы, может быть, России именно предназначено ждать, пока вы кончите».
– Скажи, а у тебя даже в Японии томик Достоевского? – поразился Евстигнеев.
– Перелет-то долгий…
Отношения с Товстоноговым у Олега Ивановича складывались не всегда просто. Давида Либуркина, ставшего вторым режиссером спектакля «Три мешка сорной пшеницы», мэтр с иронией предупреждал:
