К очередному юбилею отца Юрий Борисов издал его дневник. Среди многих философских размышлений в нем выделяется главный призыв «достоевского актера» – назад к Богу: «Есть только одна цель – вперед! Сколько раз я это слышал: с партией, с именем Товстоногова… Я так и делал. А сейчас понимаю: единственно верное движение – назад! Человек – это возвращение к истокам, к церковной свече, к четырехстопному ямбу, к первому греху, к зарождению жизни. Назад – к Пушкину, Данте, Сократу. К Богу… и тогда, может, будет… вперед».
«Паралич воли» – такой диагноз поставил Товстоногов чеховским персонажам, но диагноз этот должно признать куда более всеобъемлющим. Параличом, атрофией воли в предреволюционную пору оказалась поражена значительная часть русского общества, и в особенности интеллигенции. «Паралич воли писатель раскрывает не как индивидуальное человеческое качество, а как явление общественное, социальное – это и дает его творчеству масштаб, это и делает его классиком», – указывал Георгий Александрович.
Выдающийся русский мыслитель Лев Тихомиров отмечал, что успех злых сил в значительной мере зависит от деморализации сил добра. Именно это произошло в России в 1917 году. Деморализованные, страдающие параличом воли хорошие и добрые люди не могли противостоять волевому напору сил зла.
Но «паралич воли» – это не только о прошлом, это и о современности. Цитата из Василия Шукшина: «Ни ума, ни правды, ни силы настоящей, ни одной живой идеи!.. Да при помощи чего же они правят нами? Остается одно объяснение – при помощи нашей собственной глупости. Вот по ней-то надо бить и бить нашему искусству». Глупости и – того самого «паралича воли», болезни уже интеллигенции советской. Этот паралич весьма красноречиво описал писатель и лагерник уже брежневских и андроповских времен Леонид Бородин.
«Когда в начале семидесятых оказался я в Москве, был поражен какой-то демонстративной никчемностью интеллигентских страстей, пустопорожностью бесконечных кухонных разговоров-застолий, суетливостью, имитирующей активность, и вообще имитация казалась главной строкой характеристики всей более-менее творческой интеллигенции, – вспоминал он. – С равной увлеченностью имитировались лояльность к власти и конфронтация с ней, сочинялись мудренейшие концепции самооправданий, и были идолы, кумиры имитационного бытия, к примеру Окуджава, Высоцкий…
Окуджава имитировал некую специфически московскую субкультуру жеста-символа, претендующего на экзистенциальное истолкование… Ему удалось и отразить и воссоздать лукавую ауру московской богемы, медитационное пространство как компенсацию за социальную неполноценность. Эта отдушина интеллигентского кривостояния, без сомнения, способствовала сохранению человеческого в человеках, но она же и заблокировала, возможно, целому поколению путь и доступ к ценностям, востребованным сегодняшним днем, она вскармливала, скажем, используя Бердяева, то самое “бабье” начало в российской душе, которое во все времена, откликаясь на “злобу дня”, поставляло в политические окопы социальных гермафродитов. Кокетливое кривляние этих уродцев мы наблюдаем сегодня на всех общественных уровнях.
Высоцкий имитировал протест, не имеющий адреса. Это было мужественное оттягивание тетивы тугого лука без стрелы, где звон отпущенной тетивы заменял свист стрелы, ушедшей на поражение. Оккупированный бездарями и бездельниками партийный агитпроп никогда не додумался бы до такого универсального способа выпускания индивидуального социального пара… Сам факт исполнения или прослушивания как бы выдавал индульгенцию на нейтралитет, на бездействие, это было что-то вроде политического самосовокупления, Высоцкий был и целью, и средством гражданского самовыражения, им начинался и им заканчивался поступок, как весьма скромный, но искренний дар храму во отпущение прежних и благословение будущих грехов. <…>
Окуджава или Высоцкий – лишь некоторые моменты этого феномена. А философские компании и общества, где культивировалась моральность антигосударственного мышления и диаспорности поведения, а окололитературные салоны, нашпигованные образованческим снобизмом, а литературные – проспиртованные до степени самовозгорания, монархические, наконец, где выспренность речей, тостов, гимнов прекрасным образом уживалась с идеальной вписанностью некоторых “членов” в самые мерзкие социальные структуры».
