Я искал во всем спектакле сочетания трагического и пошлого. Если бы мне нужно было найти жанровое определение спектакля, я бы затруднился это сделать. Но стиль его я определил бы несуществующим словом – трагипошлость. Этим ключом открывается в пьесе все. Но дальше, в процессе воплощения замысла в актерах, нужно было, напротив, следовать законам элементарного, оправданного внутренней жизненной логикой, существования каждого человека в спектакле. При этом нужно было исходить не из готовых сценических решений, а искать во всем первозданность».
Если режиссер стремился показать трагипошлость мещанства, то исполнитель главной роли, Евгений Лебедев, склонялся к трагедии. Для него Бессеменов стал своего рода королем Лиром, которого он мечтал сыграть, но Гога так и не поставил этот спектакль. Актер оставил обширные записки о работе над образом горьковского персонажа, озаглавив их «Мой Бессеменов». Лебедев буквально сжился со своим героем, проникся им, восстановив ход и строй его мыслей и чувств, как делает хороший писатель, желая вывести на страницах своего произведения полнокровный живой образ, а не некую условную фигуру. Лебедев проживал не роль, как набор отдельных сцен, а судьбу Бессеменова. «В этой книжке я и Бессеменов перемешаны. Так, должно быть, случается, когда любишь роль, думаешь о ней все время, что-то меняешь, уточняешь, прорабатываешь, шлифуешь. Такая роль для меня – Бессеменов», – писал Евгений Алексеевич.
Трагипошлость быта и трагедия человека… Отца семейства. Хозяина дома. Снова является тема непоправимого крушения – традиционного уклада, дома, семьи. Из поколения в поколение жили Бессеменовы по заведенным традициям своего сословия. Богу молились да хозяйство приумножали, иной раз и не без греха, конечно. Детей растили, чтобы опорой им и продолжателями их дела были. «Темное царство»? А может быть, просто обычная жизнь – без потрясений, сломов, разрушений? Кто-то, вспомнив Надежду Монахову, прибавит – «и без любви». Но так ли? Бессеменов любит по-своему своих домашних, деспотично, по-домостроевски, но любит. А кого любят они, передовые, прочитавшие несколько книжек и успевшие набраться верхушек чужих идей, ниспровергающих то, чем жили их отец, деды, прадеды? Самодовольно превозносящиеся над ними, не сделав в жизни еще ничего?
«Всю свою жизнь я в вас вложил, дорогие мои деточки, – пишет вошедший в образ Лебедев. – Всё – для вас. Комната для каждого отдельная. Пианино – вам. Всё хочется сделать как лучше, тянешься изо всех сил, чтобы вытащить вас из нужды, из убожества, чтобы вы были лучше, ученее. А вы вон какие. Такие же, как и эти, Перчихин да Тетерев. Ну Нил – понятно, он чужой мне, а Петр-то? Ведь сын, сын… И Татьяна. Разве они этого не видят, не понимают? Нет, это не они. Не от разума, не от своего сердца говорят. Чужие слова, чужие мысли в них… Что им нужно? Чего хотят? Жизни не знают. А жизнь-то, она ох какая! Того и гляди, спихнут тебя, раздавят, оттолкнут. Только покажи ей свою слабость».
Мещанский «король Лир», как и многие представители его мира, желал для своих детей лучшей доли. Оттого-то, несмотря на «домострой», хотел видеть их образованными людьми, людьми, имеющими дело в руках, твердо стоящими на ногах. Лучшими – чем он сам. Более просвещенными, более знающими – чем он сам. Более счастливыми… Он пытается, как заботливый отец, добиваться этого, но грубостью и упрямством лишь настраивает детей против себя, и в трагедии своей, которую видит даже в мелочах, кажется несуразным, смешным. «Нет, не понимают меня. Я – злодей! Я – зверь! А заглянули вы в мою душу? Что там в ней, в моей душе-то? Разбитая жизнь. Словно стекло битое. Мне больно, и никто не видит, не слышит моей боли. Или слушать не хотят? Я вижу, что и им плохо. Жалко мне их. Да разве поймут они это?»
Бессеменов пытается понять своих все более отдаляющихся от него отпрысков и не может. Чем живут они? Что за душой у них? Ничего не отыскивается. Ни Бога, ни почвы. И даже приемыш Нил (в спектакле его играет Кирилл Лавров), хотя и тверд как будто бы, и не без основания, и к делу умел и не ледащ, а к чему стремится он? Не строить, не созидать, как это искони было, но ниспровергать, ломать, чтобы, как кажется ему, на расчищенном месте строить свое. А ломать не строить, и к чему в итоге приведут его и характер, и воля, и хватка… К тому, к чему все и идет в бессеменовском семействе. Распадается на глазах некогда крепкий дом, рушится семья, остаются руины и одинокий, несчастный «король Лир», обуреваемый клокочущей обидой и болью. Еще один прообраз грядущей общерусской трагедии…
Недаром материал для этого образа Евгений Лебедев черпал из трагедии собственной юности, из того, что привелось пережить и увидеть ему самому, из собственного, навсегда наболевшего:
«Мне было тогда двенадцать лет. Мне хотелось учиться, и меня отправили к дедушке. В Самару.
В 52-м, через двадцать с лишним лет, я вновь приехал в Самару (Куйбышев) и пошел на Садовую улицу в дом, где жил мой дед Иван Аркадьевич, в дом, где проходили мои детские годы.
