«Дело было в Москве, – вспоминает Анатолий Гребнев, – мы встретились неожиданно в Кремле, на каком-то, помню, “пленуме творческих союзов”. В первую же минуту вдруг очень оживленно, при каких-то людях, его, как всегда, окружавших, он принялся рассказывать мне о моем фильме “Успех”, который он недавно, оказывается, смотрел по телевизору. Вот что было ему интересно: фильм – про театр! там ставят “Чайку”! Сама картина ему нравилась, очень хвалил Филатова и Фрейндлих, что же касается “Чайки”, то тут у него было особое мнение. Он был решительно не согласен с трактовкой, предложенной героем фильма – режиссером. Он спорил с ним, как с живым реальным человеком. “Чайку” надо ставить по-другому! Никакой он не новатор, этот чеховский Треплев! “Люди, львы, орлы и куропатки” – типичная ахинея. Не мог же Чехов писать это всерьез – вспомните, как он относился к декадентам. Треплев – бездарь. “Нина Заречная – никакой не талант. Они просто хорошие люди, чистые души. А талант – это Тригорин, талант – Аркадина, грешники и себялюбцы. И в этом драма жизни. Вот так природа распределила. Одним – талант, другим – человеческие добродетели. Вот о чем пьеса!”
И все это – в кремлевском фойе, когда уже прозвенели звонки, звали всех в зал. А он все не мог остановиться. Я редко видел его таким. Вот что значит задет его интерес. Единственный его интерес: театр».
Горький же еще трижды являлся на сцене театра своего имени. Тема опустошенных людей продолжилась в самой «чеховской», быть может, пьесе Алексея Максимовича – «Дачники». То, насколько они пусты, оторваны от реальности, насколько обречен их мир, должно было подчеркивать уже само оформление спектакля. В нем все было эфемерно, зыбко, лишено контуров, а человеческие фигуры не отбрасывали теней. Будто бы они были уже не живыми людьми, а призраками.
«Помнишь, – писал, обращаясь к уже почившему мастеру, Эдуард Кочергин, – какую безумно трудную, но интересную задачу поставил ты передо мною в спектакле “Дачники” Максима Горького? Тебе захотелось, чтобы персонажи, населяющие пьесу, повисли в воздухе, чтобы они, по выражению одного из действующих лиц пьесы, плавали в пространстве, как рыбки в аквариуме. Для такого фокуса необходимо артистов на сцене лишить собственной тени – земного притяжения. Выполнить такой несусветный каприз возможно только с испугу. С него-то я и решился на опасный эксперимент, который мог спокойно и проиграть. В театрах давно заметили, что две фактуры – тюль или гардинная сетка, с одинаковыми по величине ячейками, висящие одна за другой параллельно рампе, вызывают у смотрящего неприятный для глаза оп-артовский эффект муара. Я же придумал эту неприятную для человека гадость подчинить масштабу глаза. Идея в результате получилась – возникла импрессионистическая игра, близкая к природе. Благодаря прозрачному волнообразному фону двух зеленых сеток, зеленого пандусного станка и великолепному световому мастеру Евсею Кутикову, поставившему одинаковый по напряжению круговой свет, убравший тени артистов с пандуса, – земное притяжение исчезло. Возник огромный зеленый аквариум, где плавали – передвигались персонажи – артисты. Поставленная тобою инфернальная задача стала работать на образ спектакля. А ежели бы ты не поддержал меня и не пошел со мною на риск – красоты и загадочности “Дачников” не случилось бы».
«Дачники», впрочем, не имели шумного успеха, оставшись в тени «Варваров» – с одной стороны и «Мещан» – с другой. Именно «Мещане», вполне бытовая пьеса, которую никогда не относили к лучшим произведениям горьковской драматургии, гением двух человек – Товстоногова и Лебедева – обратились на сцене БДТ в подлинный шедевр, которым благодаря сохранившейся телеверсии мы можем восхищаться и сегодня.
В этой постановке также присутствует нота абсурдизма, ибо сами возникающие по ходу сюжета на ровном месте конфликты – абсурдны по сути своей.
«Дом Бессеменова, как вулкан, который то затихает, то снова начинает извергать огненную лаву, – отмечал Товстоногов. – Я пытался передать это через смену трех состояний: скандал, перед скандалом, после скандала. Четвертого у нас нет. Скандал возникает по любому поводу, и затишье после него – только передышка перед новым “заходом”. В самом воздухе бессеменовского дома должно висеть это предощущение очередного столкновения его обитателей. Люди живут в какой-то неосознанной внутренней готовности к нему, поэтому достаточно маленькой искры, чтобы пожар накаленных страстей вспыхнул с новой силой. И никакими средствами его погасить нельзя, надо просто ждать, когда он уймется сам. <…>
