Художественное оформление «Холстомера» вызвало первоначально большую дискуссию. Для создания его Эдуард Кочергин немало часов провел в библиотеке, изучая все, что связано с лошадиным «бытом» в сельской местности. В результате явилась знаменитая седловина, распятая на бревенчатых кругляках, продырявленная коновязью с желваками, со следами побоев, с ранами-прорывами. Это был фактически портрет измученного нутра Холстомера. Но исполнителю главной роли виделось что-то более традиционное – пастбище, трава, небо… И Евгений Алексеевич категорически отверг замысел художника. Когда худсовет, поддержав актера, разошелся, Лебедев еще раз повторил шурину свои доводы. Эдуард Степанович уже мрачно готовился рисовать небо с бабочками и траву с цветочками, когда после эмоционального монолога Евгения Алексеевича раздался невозмутимый голос Товстоногова:
– Эдуард, я вашу идею целиком принимаю. Действуйте!
Вопрос был закрыт. Лебедев подчинился и со временем привык к кочергинским декорациям, органически вошел в созданный им художественный мир. На отношения актера и художника этот спор никак не повлиял. Для Эдуарда Степановича гений Евгения Алексеевича стоял на недосягаемой высоте, рождая неизъяснимое восхищение:
«Лебедев – это просто фантастический гигант, актерски неуемный, соединявший в себе несоединимое. Иногда казалось: поменьше бы этой неуемности. Когда Товстоногов обрубал его перебор, получался замечательный результат. Если каким-то артистам необходимо делать всю роль от начала до конца и потом они фиксируют сделанное, то Лебедев приносил на репетицию столько идей, что приходилось отбирать, отбрасывая даже талантливые находки, поскольку они не вписывались в режиссерскую конструкцию. Выдавал по ходу безумное количество всяческих замыслов, предложений, актерских приспособлений, бесконечно импровизировал. <…>
Некто произвел на свет актерское естество, которое называлось “Евгений Алексеевич Лебедев”. Непривычное, неожиданное, кого-то даже раздражавшее своим избыточным физиологизмом, кажущейся несоразмерностью, но всегда – потрясающее. <…>
Он не был имитатором, который подражает звуку, пластике. Он сам становился лошадью, Бабой – ягой – превращался в эту сущность. Временами даже слишком – порой не хватало отстранения.
<…> Сюрреалистический артист в русском театре…
Недаром на гастролях за границей Лебедева принимали с первых же минут, стоило только ему выйти на сцену. У них нет таких типов. Он не артист, а порожденное человеческое шалое диво, оказавшееся почему-то в театре. Неожиданная форма жизни. Он все чувствовал нутром, животом. В старинном понимании этого слова: человек – живот.
Лицедеем Лебедев не был – он, как колдун, сотворял, ворожил, превращался. Он таким родился. С ним интересно было бражничать и говорить в застольях. Он не просто ел – он поглощал. Он проявлялся во всем, даже в том, как ходил, как смотрел, слушал, в замечаниях, оценках, комментариях по поводу того, что видит. Он не шел буквально от логики, а опирался только на свое внутреннее ощущение, на свою нутряную философию, которая выражалась в мимике, жестах, в том, как он руками помогал мысли выйти наружу. Мне интересно было даже не то,
Лебедев – это чародей, загадка природы».
Партнерами Евгения Алексеевича в «Истории лошади» были Олег Басилашвили, Валентина Ковель и др. Однако, несмотря на их блестящие работы, «Холстомер» все же оставался в первую очередь партией-соло «сюрреалистического» артиста. Он сам придумал трюк с бабочкой, которая, насаженная на невидимую проволоку, должна была летать над умирающим мерином, пока дыхание его не оборвется, незаметно двигаемая самим актером. Сцена убийства лошади, когда красная лента символически пересекала его шею, выходила настолько пронзительной и реалистичной, что некоторым зрителям становилось дурно, люди плакали, раздавались крики не убивать несчастное животное. Оформление, великолепный хор, выразительная пластика, являвшая собой прекрасный образец искусства пантомимы, – в «Истории лошади» было, кажется, все, и это «все» было на высочайшем, недосягаемом уровне.
Попасть на «Холстомера» для зрителей вновь стало сродни «битве», ибо за билеты шли настоящие баталии. Некоторым везло добыть билеты с «двойной нагрузкой»: в кассах к «Истории лошади» прилагается два неликвидных билета, преимущественно в театры комедии и музкомедии. На новый спектакль устремились театралы из других городов и, конечно, из столицы. Типичный бэдэтэшный тур московских театралов нередко выглядел примерно так: ночь в поезде – прогулка по городу – Эрмитаж или Русский музей – ресторан – спектакль – ночь в поезде…
