Публика была потрясена. Критика – также. По-своему, надо полагать, были потрясены и партийные блюстители, назвавшие спектакль «реакционной толстовщиной» и вновь попортившие немало крови режиссеру. Анатолий Гребнев свидетельствовал: «Помню вечер с Георгием Александровичем у него в доме. Ждали Евгения Алексеевича, Женю, он играл спектакль, «Историю лошади». Георгий Александрович поглядывал на часы, был неспокоен. На спектакле, как передала «агентура» из театра, присутствовал важный обкомовский чин, некто Андреев, кажется, секретарь по идеологии. Спектакль только начинал свою жизнь, от Андреева, видимо, что-то зависело, не знаю, что конкретно. Тревога в доме передалась и мне: что там в театре?..
И вот вернулся Лебедев, уставший, разгоряченный, как всегда после спектакля.
– Ну что? – накинулся на него Георгий Александрович.
– Досмотрел до конца, уехал, ничего не сказал.
– Что, ни слова?
– Ни слова.
– Да, – сказал со вздохом Георгий Александрович. – Это плохой признак.
Он был не на шутку расстроен, мы успокаивали его и себя. Где он сейчас, этот Андреев? Где они все?
Спектакль увидел свет в 1975 году. Шесть лет спустя БДТ представлял его на заграничных гастролях. В это время умер Брежнев, и труппа тревожно решала, можно ли теперь показать «Холстомера». Дело было в финале постановки и толстовского произведения, в его заключительных словах: «Ходившее по свету, евшее и пившее мертвое тело Серпуховского убрали в землю гораздо после. Ни кожа, ни мясо, ни кости его никуда не пригодились». Кто-то высказал опасения, что эта цитата может вызвать ассоциации… Сразу раздались голоса, что спектакль надо срочно отменять, но на зарубежных гастролях это было бы скандалом. Решились играть, несмотря на «ассоциации». И Басилашвили-Серпуховской не без волнения произносил опасную фразу. Однако на сей раз все обошлось, и никто не обратил внимания на вдруг явившуюся «крамолу».
«История лошади» стала очередным обращением БДТ к главной теме, начатой некогда «Идиотом», – к теме милосердия и совести. Недаром Товстоногов не уставал повторять, что главная задача театра – достучаться до совести зрителя, главное назначение спектакля – растревожить человеческую совесть. Муки Холстомера и весь перемешанный человеко-лошадиный мир всецело отвечали этой сверхзадаче, решая ее на все сто процентов. Ибо плач Холстомера не мог оставить равнодушным никого, в ком еще не была потеряна душа. Пробуждение совести, в свою очередь, могло подтолкнуть дремлющих в волевом параличе к преодолению этого злосчастного недуга, дать заряд для первого шага. Ведь человек, чья совесть разбужена и бьет, и колет его, требуя действовать, как-то реагировать на несправедливость, наверное, по крайней мере не сможет безучастно качать коляску, слушая, как вот-вот убьют неподалеку хорошего человека, его знакомого, гостя…
Они были приняты в труппу БДТ в один день. И сразу получили роли в одном спектакле: она – главную, ставшую ее первым триумфом, он – эпизодическую, обернувшуюся провалом. Он останется верноподданным товстоноговской империи навсегда, она – через несколько лет покинет ее, будет беспощадно судить себя за измену и в конце концов возглавит собственный театр. МХАТ… Они изначально были не схожи друг с другом: бойкая девушка из простой, крестьянской семьи, готовая постоять за себя и других, и застенчивый юноша из семьи московских интеллигентов. Новые времена, в которых оба они проявят активную гражданскую позицию, и вовсе разведут их на противоположные стороны политических баррикад. Впрочем, к тому времени они уже давным-давно будут посторонними людьми. Татьяна Доронина и Олег Басилашвили.
Предки Татьяны Дорониной крестьянствовали в Ярославской губернии, в соседних деревнях – Булатове и Попкове. Отцовская родня держалась старой веры, дед по матери был церковным старостой. В пору раскола МХАТа, когда сторонники Олега Ефремова развернули разнузданную травлю Татьяны Васильевны, Анатолий Смелянский даже попрекнул ее «простым» происхождением, подобно тому, как упрекали в нем отдельные писари третьеэмигрантской волны Солженицына, заявляя, что от страниц его книг пахнет навозом… Выпада против своей семьи Доронина Анатолию Мироновичу не спустила:
