«Простите меня, Анатолий Миронович Смелянский. Я опять оскорбляю ваш изысканный вкус. Я обращаю ваш утонченный взгляд на коровьи лепешки, на грязные крестьянские мозолистые ноги, на все, что так не любите вы и так презираете. Простите! Не гневайтесь! Не строчите следующей статейки про мое, столь примитивное и “упрощенное”, глупое происхождение. Вы “глава” над всеми театральными критиками. Вы вхожи в верха, вы преподаете в Америке, вы читаете лекции о МХАТе, который так настойчиво уничтожали. Вы первый среди избранных, из тех, кому ненавистно само понятие “русская деревня”. Видите, я все понимаю, я даже сочувствую вашей чрезмерной степени ненависти, ведь она для вас мучительна. Но я ничего не могу “исправить” в своей жизни и в своем рождении, чувствуя и понимая ваше отвращение ко мне».
Судьба предков Дорониной хотя и сложилась счастливее иных русских крестьян, сосланных на верную гибель в северные края, заключенных в лагеря или просто расстрелянных, но была типична для поры «великого перелома русского хребта». Хозяйства их были разорены, сами они вынуждены покинуть свою поколениями возделываемую землю.
«Дед был выбран всей деревней в церковные старосты. Его уважали за трезвость, доброту и за могучую работоспособность, – вспоминала Татьяна Васильевна. – Он не знал усталости и работал вместе со своими сыновьями “одним хозяйством”, пока всё не разорили, не обманули и чуть не убили. И вели его на расстрел два пьяных никчемных мужика из ближней деревни. Вели расстрелять как “кулака”, а моя Нюра бежала рядом со своей старшей сестрой Лизой и просила: “Дяденьки, отпустите. Дяденьки, не трогайте”. А дед сказал: “Отведите подальше, чтобы девочки не видели”. Тут верхом на лошади подъехал третий (“начальство, наверное, ихнее”, – как мама сказала) и закричал: “Отпустить Сергеева велено. Не было у него работников”».
И чудом избежавший смерти «кулак», держа за руку младшую дочь, побрел домой. Добили его не власти, а нечестные люди:
«Дед привык верить на слово, и его никогда не обманывали, а тут вдруг обманули. Время трудное, куда “повернет”, не поймешь. И решил он продать быков… Да мерзавец деду попался, они ведь живут во все времена – мерзавцы. Быков взял, а деньги не заплатил. “Потом”, – сказал. А когда дед “потом” пришел за деньгами, мерзавец сказал: “А какие еще деньги? Скажи спасибо, что тебя живого оставили” И дед слег».
Случилось это вскоре после женитьбы родителей Дорониной. Мать, Анна Ивановна, вот-вот должна была родить. Но ее первенцам, двойняшкам, не суждено было появиться на свет. Семнадцатилетняя Нюра на последнем сроке беременности продолжала работать в поле. Однажды конь испугался большой птицы и понес…
«Борона ударяла его по ногам. Он скакал быстро, неровно, и моя юная, моя многострадальная мать пахала землю своим животом, – писала Татьяна Васильевна в своих мемуарах. – Борона прыгала и переворачивалась пред нею, словно пыталась вспахать вместо земли, разорвать ее женское, ее заветное от века, должное рожать чрево, и освободиться от этого чудовищного пахотного действа она не могла. Вожжи, крепко обвязанные на кистях рук, впились в эти кисти, проникая до костей. И бросить, сбросить их было не в человеческих силах.
Сбежались все, кто работал на соседних полосках, и все кричали: “Бросай, дура, вожжи! Да бросай же… мать твою!” Наверное, смотреть на девчонку, которая пашет землю собою, своим животом, своими нерожденными детьми, своими окровавленными руками, своим черным от земли и крови лицом – было тяжело и страшно. Красавчик остановился сам, тяжело дыша ввалившимися внутрь боками и поводя огромными, красивыми, почти вылезшими из орбит глазами. Мама кричала: “Не бейте, не бейте его! Он еще молодой! Не бейте!”
Ей освободили от вожжей руки, она утерла их о передник, утерла лицо и медленно пошла к избе.
Схватки начались ночью. Никаких акушеров не было. Была только тетя Маня. Она и приняла – сначала мальчика, потом девочку. Стук в окно раздался в четыре часа утра. “Кто это?” – спросила тетя Маня. “Маня – это я…” Вася пришел ночью… Он отпросился из Питера пораньше, чтобы побыть с Нюрой в последний месяц до родов. Не успел…»
После этой трагедии, – продолжает актриса, – «распродали все, что сумела создать, сработать Нюра-поскребыш, и отбыли мои крестьяне-христиане в новую городскую, чужую для Нюры жизнь, в которой не нужны были ее таланты и ее умение – жать, пахать, любить свою животину. Покинули тот мир, где было высокое небо и воздух, наполненный запахом трав и цветов».
Сперва осиротевшие супруги работали на Волховстрое – вербовка на стройки в ту пору была единственной возможностью для вновь закрепощенных, лишенных паспортов крестьян спастись из колхозного рабства. После перебрались в Ленинград, где комната в коммуналке показалась почти раем после барака… Но на эту комнату тотчас положил глаз жадный сосед.
Горько оплакивавшая отца Анна Ивановна всем показывала его единственную фотографию: на улице, у избы, за длинным столом сидят семь мужиков, а над ними, на стене, висит портрет Николая II. Сосед написал на нее донос.
