«Еще не было распределения, но всю литературу вокруг “Ревизора” я собрал, – вспоминал Олег Иванович. – Миша Данилов дал Андрея Белого, Алла из ленфильмовской библиотеки притащила Вересаева и Мережковского. Однако на доске приказов меня ждал сюрприз: Ивана Александровича поделили между Басилашвили и мной. Именно так – в алфавитном порядке. “Очередная подставка с Его стороны, – подумал я. – Он опять, как прыщ, вылез…” У меня на нервной почве разыгрался гастрит, и я угодил в больницу. Отсутствовал только неделю, все-таки на репетиции спешил, но за это время был разведен весь второй акт. Когда я увидел, как Басик рыбкой ныряет в кровать, то понял, отчего нас двое. Ему нужен водевильчик, легкость и в мыслях, и во всяком месте. Я уже готовился заявить о своем уходе, но из-за “Генриха” не решился. Пожалуй, я тогда по-настоящему разыгрался. После премьеры шекспировской хроники они пожимали плечами: откуда такой артист взялся? где раньше был? Выпустили джинна на свою голову… Тут я вспомнил про “Пашину” лестницу: поднялся на одну ступеньку и еще ногу на другую занес! Посмел!.. Исходя из их логики, меня вообще нельзя было подпускать к “Ревизору”. Я повторял рисунок Басилашвили, пытаясь – с муками – отстоять что-то свое. “Ужимки и прыжки” делать отказывался. Товстоногова это злило. Репетировали в очередь. Он сыграл прогон, после него – я. Премьера была не за горами, и ГА. должен был выбрать кого-то одного. Что он и сделал. Я увидел фамилию Басилашвили и перестал ходить. На мое отсутствие никто не обратил внимания, как будто всем полегчало. Конечно, они обратили, но перед премьерой им не до меня! Со мной можно потом объясниться. После генеральной – какое-то перешептывание. Да, это победа, такого прочтения никогда не было, но чепчиков в воздух никто не бросал. Неожиданно позвонил Аркадий Исаакович Райкин и начал издалека: рассказал, как в молодости с ним произошла почти такая же история. И тоже Хлестакова касалась. Он говорил, что это адская пьеса и режиссеры часто попадают в заколдованный круг. Просил, чтобы я все-таки играл… Тогда, после премьеры “Ревизора”, сразу предстояли гастроли в Москву. Товстоногов меня вызвал. Разговор состоял из двух-трех фраз:
– Олег, вы, наверное, обижены… Я должен признать сегодня свою ошибку.
– Да, вы ошиблись, Георгий Александрович. (По-моему, он такого ответа не ожидал. Шеф загасил сигарету и тут же закурил новую. Терять мне было нечего…)
– Вы можете войти в спектакль и сыграть Хлестакова в Москве? Очень ответственные гастроли…
– Я бы не хотел больше к этой роли возвращаться. Буду в Москве играть “Генриха” и “Мещан”.
– Понимаю вас…
И все. У меня гора с плеч».
Коллизия с назначением двух маститых актеров на одну роль, к чему Товстоногов прибегал чрезвычайно редко, вообще не признавая дублерства, была тяжела и для Олега Басилашвили, в целом назвавшего своего Хлестакова «адской работой».
«У нас с Олегом были неплохие отношения, но по ходу репетиций они становились все более напряженными, – вспоминает актер. – Мне очень жаль, что так случилось. Олег Борисов интереснейший человек, прекрасный артист, я не хотел быть его оппонентом. И нас разлучила именно эта роль.
Мучительно было все, но особенно репетиции первой сцены – “В комнате под лестницей”. Георгий Александрович спросил меня, читал ли я книгу Михаила Чехова (а Чехов гениально играл Хлестакова). Я не читал. Хотя и был выпускником Школы-студии МХАТ. Но имя Михаила Чехова там тогда вообще не произносилось. Как будто такого артиста не было в истории русского театра. Он был эмигрант, “предатель родины”. А у Гоги была эта книжка, и он дал мне ее почитать на одну ночь. Я ее переписал, чтобы потом понять написанное. Под влиянием Михаила Чехова стал думать, что такое – “центр тяжести” у Хлестакова? Что такое “психологический жест”? – до сих пор мне не очень ясно. Хотя ученику могу детально объяснить, но сам не очень понимаю. А “центр тяжести” – понятие рабочее, это толчок, зерно роли. Обсуждал это с Георгием Александровичем, и он предложил попробовать это в работе. Начал примерять это к другим ролям. Например, где “центр тяжести” у Лыняева? Наверное, в животе: любит поесть, попить, поспать. Куда его “центр тяжести” поволочет, туда он и пойдет. В постель или в погоню за преступником. А дядя Ваня? Его “центр тяжести” – в голове. От бессонных ночей, от переживаний голова тяжелая, она его тянет; сердце болит.
