«Бой с Хопстером, главарем заговорщиков, дается все труднее, – констатировал в дневнике Борисов. – Прихожу домой, показываю Алле те места, на которые сегодня приземлялся. Она определяет: царапина, гематома… и прикладывает медные пятачки.
Иногда мы со Стржельчиком закрываемся в гримуборной и демонстрируем друг другу эти самые раны. Кто-нибудь из нас кается: это оттого, что не отступил вправо, или оттого, что не пригнул шею. <…>
Мы деремся настоящим оружием – мечами с длинными клинками и кинжалами. В БДТ, в реквизиторском цехе, большой запас холодного оружия – еще со времен революции. Несколько раз клинки у нас ломались и летели в зал.
У Стржельчика есть коронный кувырок назад – он сам его предложил. Во время кувырка из его уст вырывается короткое междометие – как будто я подсекаю его в воздухе. Но в последнее время он стал к своему кульбиту прислушиваться. Спрашивает: “Тебе не показалось, что во время переворота довольно-таки странный треск раздается? Ты ничего не слышал?” Я делаю непроницаемое лицо: “Нет, Владик, треска никакого не было – тебе показалось…” Тем не менее он иногда стал меня предупреждать – сегодня кувырка не будет. По состоянию здоровья. <…>
“Генрих” – первая моя серьезная удача в БДТ».
С последним утверждением был согласен друг Борисова, Эдуард Кочергин, знакомство с которым произошло как раз на этом спектакле. Олег Иванович на первых порах помог художнику утвердиться в театре.
«Костюмы, предложенные мною театру, по тем временам были довольно авангардные и у большинства актеров поначалу вызвали неприятие, – вспоминал Кочергин. – Олега Ивановича этот протест коллег никак не коснулся. Он с ходу пошел на эксперимент и стал со мной выстраивать свой внешний образ. Все детали его трех костюмов благодаря этому были готовы первыми. Они послужили убедительным примером для других, более именитых исполнителей в необходимости именно такого решения, утвержденного, кстати, Товстоноговым. Олег Иванович, нисколько не уничижаясь, выступил в роли пробного образца, и благодаря ему мы выиграли решение костюмов без какого-либо вмешательства шефа. Для меня костюмы к “Генриху IV” – первая работа в БДТ, после которой Товстоногов предложил перейти к нему в штат. Олег Борисов, поверивший в художника, с его природным вкусом и смелостью, помог мне в этом.
Борисов репетировал Генриха с замечательной жадностью к работе. Все режиссерские предложения и идеи он талантливо и с достоинством переводил на свое актерское “я”. Свобода настоящего художника позволила ему сотворить образ Генриха IV озорно-блистательным, даже хулиганским, и вместе с тем точным по философии и структуре постановки. Успех спектакля был громадным. Борисов вошел в обойму лучших артистов БДТ и стал известным.
На гастролях в Москве шекспировская хроника также имела оглушительный успех. После спектакля за кулисы театра приходило множество знатных московских театральных бонз с поздравлениями Товстоногову и Борисову. Среди великих находился и замечательный сотрясатель московских театральных устоев Борис Иванович Равенских. Буйный режиссер упал на колени перед Олегом Ивановичем».
«Плох не жанр, плохо, когда жанром оправдывается схематичность характеров, шаблонность языка, отсутствие психологии», – утверждал Товстоногов. Именно поэтому в его театре соседствовали самые разные жанры, самые разные спектакли: от «Истории лошади» до «Последнего пылкого влюбленного», спектакля с Владиславом Стржельчиком и Алисой Фрейндлих, причисляемого критиками чуть ли не к бульварщине, от «Идиота» до «Ханумы», от «Генриха IV» до шукшинских «Энергичных людей», «пьесы об алкоголиках и жуликах», как возмущались партийные надзиратели…
