Роль Глумова стала второй значимой работой на сцене БДТ еще одного киевлянина – Валерия Ивченко. Анатолий Смелянский как-то заметил: «Товстоногов брал свое богатство везде, где находил, не зная границ “своего” и “чужого”, столь относительных в искусстве. Он брал черновики старых и новых театральных идей, бросал в свой тигель разные формы и приемы, обновлял привычное для себя пространство мощной изобразительной метафорой Кочергина, художника нового поколения». Так оно и было. Так «взял» Товстоногов Кочергина из Театра имени Комиссаржевской, так «брал» нужных ему актеров. «Я артистов не собираю, я их коллекционирую», – говорил сам мастер.
Валерий Ивченко стал последним крупным приобретением его коллекции.
Летом 1982 года Георгий Александрович отдыхал под Киевом и в один из вечеров посетил спектакль «Дядя Ваня» Национального драматического театра имени Ивана Франко. Увидев в роли Астрова Ивченко, великий коллекционер произнес:
– Без этого артиста я в Ленинград не вернусь!
В марте следующего года Валерий Михайлович прилетел на переговоры в город на Неве.
«Разговор был пятиминутный, деловой, – вспоминал Ивченко. – Георгий Александрович сказал, что у него в мужской части труппы открылась вакансия, Олег Борисов по состоянию здоровья переезжает в Москву, и мне предлагается занять не место, а положение Борисова. Сейчас, спустя 16 лет, я вспоминаю этот разговор и поражаюсь емкости и точности сформулированной режиссером задачи: занять место – пассивное действие, но занять (понимай – завоевать) положение – требует мобилизации всех твоих ресурсов, активного действия. К счастью, я тогда этой тонкости не уловил».
Ивченко Товстоногов пригласил на роль Глумова, но для начала поручил новому артисту эпизодическую роль в параллельно ставившейся «Смерти Тарелкина». Работа над этим спектаклем по пьесе Александра Сухово-Кобылина шла уже долго и не клеилась. Возможно, из-за того, что изначально главную роль должен был играть Евгений Лебедев. Он и репетировал ее, но возраст и болезнь, по-видимому, в тот момент накладывал свой отпечаток, и Тарелкин у Евгения Алексеевича не получался. В результате Товстоногов принял рискованное решение о срочном вводе вместо шурина нового артиста. Так Тарелкин стал дебютом 43-летнего Ивченко на сцене БДТ.
«Что привлекло мастера в этой истории? – задавался впоследствии вопросом Валерий Михайлович. – О спектакле много написано, и в основном о его общественном, социальном звучании, а я рискну предположить (в свете того, что мы уже знаем и что современникам не было известно), что для Товстоногова это была еще и попытка преодолеть страх смерти, может, и подсознательная. Ведь это гипнотизирующий сумрачный колорит, сугубо петербургский – эти инфернальные личности в черных крылатках, цилиндрах, с блестками в глазах; это оцепенение человека, заглядывающего в лицо смерти, и судорожное преодоление ужаса экзальтированным кривлянием и буффонадой, этот гроб с натуральным “мертвецом” и задыхающиеся от зловония “персонажи”, затыкающие носы; а рядом эта “торжествующая плоть” “дочурок” и их “мамаши” Брандахлыстовой… И, разумеется, его устраивал герой, неистово борющийся за жизнь, отчаянно играющий со смертью, и в этой игре как бы сжигающий себя и в конечном итоге побеждающий смерть. Я помню, как он говорил с горящими глазами: “Понимаете, Валерий Михайлович, это очень сильный ход, что Тарелкин не умирает, он становится на место Варравина”. Все это, как мне кажется, не умещается в те границы, которые отвели современники этому спектаклю. Конечно, это уже область предположений, гаданий, но представляется, что, выбирая это название, режиссер, помимо всего прочего, хотел устроить некий жутковатый аттракцион, пройдя через который он с облегчением стряхивал с себя наваждение и радовался жизни, – а вместе с ним и благодарные зрители. Ведь не затем же, чтобы увидеть торжество зла, ходили они на спектакль».
«Смерть Тарелкина» в БДТ можно назвать классикой фантастического реализма и апофеозом этого жанра в театре Товстоногова. Сам же Тарелкин во многом является продолжением Глумова, его если не двойником, то весьма родственным по характеру персонажем. «Гением хамелеонства» называл его Георгий Александрович. Глумов также был отменным хамелеоном, хотя еще и не гениальным. До Тарелкина ему надо было подрасти.
«Я люблю эту пьесу давно, – признавался Товстоногов в интервью Наталье Старосельской, – но мысль о ее постановке не была заданной, определенной. Ведь в отличие от живых, сегодняшних Островского, Тургенева, не говоря уже о Чехове, Горьком, – Сухово-Кобылин архаичен. Тема захватывающая, острейшая. А вот язык, сам “облик” пьесы устаревшие… Но с классикой, как известно, опасно что бы то ни было предвидеть и утверждать заранее: то, что вчера казалось отжившим, навсегда утраченным, завтра может обернуться насущной потребностью, жгучей современностью.
