Я таки успела поездить на этой машине. После больницы Георгий Александрович устроил меня на отдых в Дом творчества в Комарове, где директором работал его сын Ника. Он приезжал туда каждый день, и мне все завидовали, а я даже не сразу поняла, что ему нужна была вовсе не я, а автомобильный маршрут. Он выезжал на единственное тогда хорошее Приморское шоссе и ехал в Комарово, разгоняя другие машины. Автомобилистом он был отменным, но с азартом нарушал правила движения и не терпел, когда кто-то пытался его обогнать, приговаривая: “Ну, куда вы на вашем зжопорожце?”
Он был лидером во всем – и на трассе тоже. Всегда – только первый!»
Стоит добавить, что в Комарове «диктатор», называвший себя «запоздалым пижоном», всегда парковал машину с таким расчетом, чтобы ее было видно из окон, чтобы как можно больше людей увидели его чудо.
Вскоре после приобретения автомобиля-мечты какие-то не то жулики, не то просто шутники украли его эмблему. Георгий Александрович был безутешен: «мерседес» без узнаваемого логотипа – это уже не «мерседес»! Ирина Шимбаревич заказала на заводе сразу партию эмблем «на всякий случай». Одну с той поры «император» всегда возил с собой, как запаску.
Часто бывая за границей, «император» любил привозить подарки отнюдь не только себе. Так, рассыпались веером чулки в сеточку на столе перед незаменимой помощницей Ириной Шимбаревич. Так, получала новую шляпку или платок Дина Шварц. Незабытой оказывалась даже уборщица. Не обделялись вниманием и мужчины. «У меня тоже есть подарочек от Георгия Александровича, – вспоминал Юрский. – Завязалось все на гастролях театра в Хельсинки. Дело было зимой. Холодно. Денег платили мало – одни суточные. Прогуливались мы по городу, и я пожаловался Г. А., что не могу решиться, что купить – альбом с картинками Сальвадора Дали или хорошие кальсоны. С одной стороны, интерес к сюрреализму, а с другой – минус двадцать на улице. Гога посмеялся, полистал альбом и категорически посоветовал кальсоны. Прошло время. Товстоногов ставил спектакль в Финляндии. По возвращении вручил мне тот самый альбомчик Дали: “Помню, вам хотелось это иметь. Возьмите и убедитесь, что совет я вам тогда дал правильный”».
Товстоногов бывал очень внимателен к нуждам и горестям своих артистов. Когда один из актеров сорвался и начал пить, то мастер собрал коллектив и строго выговорил:
– Друзья мои, я был о вас лучшего мнения. На ваших глазах гибнет ваш товарищ, а вам до этого нет никакого дела!
Артисты усовестились и поспешили поддержать коллегу, вырвать его из пут «зеленого змия».
Когда не стало матери Олега Басилашвили, уход которой был для него тяжелой и невосполнимой потерей, Георгий Александрович посчитал нужным быть рядом со своим актером. Он приехал на прощание и в крематории стоял в изголовье гроба усопшей. Олег Валериянович потом писал, что не знает, как пережил бы горе, если бы рядом не было жены и шефа.
Нашел «царь-батюшка» нужные слова и для тяжело заболевшей Эммы Поповой. В больнице она получила от него трогательное письмо:
«Эммочка, Вы великая русская трагическая актриса! Вы обязательно поправитесь, вы мне нужны».
Это письмо висело над кроватью актрисы в Институте Бехтерева.
Но даже в таких ситуациях театр оставался для «верховного жреца» на первом месте. Когда его любимица, Зинаида Шарко, репетировавшая роль старухи в пьесе Иштвана Эркеня «Кошки-мышки» и у нее никак не получалось найти нужный образ, получила тяжелую травму и на время практически лишилась возможности ходить, режиссер радостно воскликнул:
– Это же поможет вам в роли!
«И вы будете смеяться, но это действительно помогло, – признавалась Шарко. – На мою Эржи сработало все вновь приобретенное – и моя хромота, и шерстяные гольфы, которые врачи не разрешали мне снимать, и неуверенная походка, и “примеривание” к дивану перед тем, как сесть. Короче, роль была готова. Вот в таких муках родилась моя Эржебет Орбан».
Настоящим светопреставлением стало известие о беременности Ирины Шимбаревич. Товстоногов не представлял себя без верной помощницы, и, когда она, приехав к нему домой по возвращении его с гастролей, сообщила о своем положении, буквально замер посредине комнаты с только что отысканной тапкой в руке. Затем, по приезде в театр, всем заходившим к нему в кабинет сокрушенно сообщал:
– Вы же ничего не знаете! Ира беременна!
Можно было подумать, что отцом готовится стать он, хотя Ирина Николаевна была замужем и счастливо ожидала ребенка в законном браке с любимым мужчиной. О дальнейшем она вспоминала:
«Я родила дочь в четыре утра и еле дождалась девяти часов, чтобы побежать звонить. Домой? Нет, конечно. Товстоногову! Домашние ведь сами дозвонились и уже знали о свершившемся. Нашла “двушку”, надела страшные казенные тапки, подпоясала халат веревкой и пошла.
