«Право» на курение он сохранил до конца, но отсрочить этот конец в условиях такого «права» и отказа от операции, по-видимому, уже ничто не могло. Ирина Шимбаревич вспоминает, что, когда она пришла работать в театр, шеф был уже глубоко больным человеком: к отказывающему сердцу добавлялось высокое давление и периодически открывавшаяся язва. В итоге помощнице приходилось заниматься не только рабочими, творческими вопросами, но и главным – здоровьем начальника. Питание по часам, строгая диета, прием лекарств едва ли не каждый час…
«Утром я бежала на рынок, где покупала ему творог “пластиками”, как он любил, – вспоминает Ирина Николаевна. – Георгий Александрович предпочитал “городской” батон за двадцать две копейки. Любил сыры из разряда швейцарских, с большими дырками. Сметану же я приобретала не на рынке, а в магазине, поясняя, что “холестерина нам не нужно”. Покупала грейпфруты и гранаты. На пластмассовой соковыжималке каждый день отжимала грейпфрутовый сок и непременно давала ему выпить полстакана гранатового (больше и не нужно, чтобы не сгущалась кровь). Из дома принесла термос и заваривала шиповник с веточками черносмородинового куста (именно в них содержится большое количество витаминов, и я уговаривала его пить это снадобье каждый день). В последний день, когда он уехал из театра и умер по дороге, вдруг почувствовала, что случится непоправимое, когда услышала: “Ира, сегодня не хочу даже вашего потрясающего напитка…”
У нас хранится большая амбарная книга, по которой можно понять, что для него были «взяты» больницы, аптеки, магазины, кондитерские (чтобы достойно принять гостей во время антракта). Когда нужны были лекарства, составлялся план, что где заказывать. Я ездила в нашу “придворную” аптеку и закупала лекарств каждый раз рублей на сто, что в советские времена было весьма солидной суммой.
Поскольку врач просто боялась подойти к Товстоногову, я научилась измерять давление, начав свой путь врачевания актеров БДТ, постигая азы лекарского дела. В кабинете у нас было небольшое хозяйство, скрытое от посторонних глаз: диван, где ему делали уколы, посудный шкаф, самовар, душ, туалет, холодильник. До сих пор в кабинете на столе Георгия Александровича баночки с клофелином, эуфиллином и нитросорбитом…»
Однажды Товстоногов оказался на волосок от смерти. Это случилось дома, в его кабинете. Режиссер работал за своим столом, когда сердце ему отказало… К счастью, в это время дома был Лебедев. Увидев, что шурин неподвижно сидит за столом с запрокинутой головой, открытым ртом и стекленеющим взглядом, Евгений Алексеевич успел вовремя дать ему нитроглицерин и вызвал «скорую». В дальнейшем актер очень сокрушался, что в роковой день его не было рядом с Гогой – он бы успел снова дать ему необходимое лекарство и спас, а водитель Николай просто не знал, что умирающему нужно срочно дать нитроглицерин…
Окончательно подорвали здоровье Георгия Александровича гастроли в США. В Принстон его пригласили ставить «Дядю Ваню».
«Впоследствии Г. А. не раз говорил: “Меня сломала Америка”, – вспоминала Дина Шварц. – …Что же случилось в Америке? Надо сказать, что Г. А. на протяжении всей жизни доверялся людям не вполне достойным, которые на его имени делали свой бизнес, мотивируя свои поступки благом для Г. А. Одним из таких дельцов был некий Сергей Левин, эмигрант, бывший работник Ленинградского телевидения. Он предложил после постановки в Принстоне совершить турне по городам Америки с лекциями о театре, о Станиславском и его методологии. К сожалению, Г. А. дал согласие еще до поездки. После напряженной работы над спектаклем, после ежедневных утренних и вечерних репетиций, Г. А. пустился в путь. Вместе с Нателой, которой он, по его словам, хотел показать Америку. Натела не слишком радовалась, ей было достаточно Принстона и Нью-Йорка. К тому же театр после премьеры предоставил им целую неделю отдыха в комфортабельных условиях. Но Г. А. вместе с Нателой отправился в путешествие по Америке, не отдохнув ни дня.
Левин, не сумев, вероятно, толком организовать выступления Г. А., стал на всем жестко экономить, и Г. А. был лишен возможности отдыхать даже ночью. Перерывы между выступлениями и перелетами они часто проводили в аэропортах. А надо сказать, что Г. А. по своему характеру и воспитанию никогда ничего в бытовом плане не просил и тем более не требовал…
Когда пришло время отправляться домой (через Москву), Г. А. встретился в аэропорту с отдохнувшим Кочергиным. Г. А. выглядел так плохо, что Эдик испугался: у него было совершенно серое и осунувшееся лицо. Такое же лицо было у него, когда мы его встретили на вокзале в Ленинграде…»
Сам Кочергин вспоминает об этом так:
«Твой, наш “Дядя Ваня” в Принстоне имел колоссальный успех. Тридцать спектаклей подряд шли на сплошных аншлагах. Крупнейшие газеты, в том числе “Нью-Йорк таймc”, посвятили принстонскому Чехову хвалебные статьи. Профессура знаменитого Принстонского университета устроила в твою честь прием. Постановка “Дяди Вани” совпала с эйфорией горбачевской перестройки.
