Спасать племянника из Орджоникидзе[2] срочно примчалась Додо, учившаяся там в медицинском институте. Николая она застала уже практически при смерти. Ребенку требовалось срочное переливание крови. Нужная группа была у отца, и Георгий Александрович две недели провел с сыном в больнице. Ребенка удалось спасти, но болезненный организм необходимо было постоянно поддерживать. Хотя бы одной чашкой крепкого мясного бульона в день. В военное время мясо стало дефицитом даже в Тбилиси. Но Додо каждый день самоотверженно отправлялась на базар и просила взвесить ей 200 граммов мяса. Продавцы смеялись, уже лишь завидя энергичную девушку. Но смеясь, отрезали ей и по 300, и по 400 граммов. В итоге полуторагодовалый Сандро получал мясо, а его брат – бульон.
Все время борьбы за жизнь своего сына Саломе не принимала в этом никакого участия. Однажды во время отъезда Додо бывшая свекровь, преодолевая обиду, все же обратилась к блудной матери с единственной просьбой – купить в аптеке лекарство для Нико. Саломе ответила, что занята на репетиции… Это стало последней каплей, такого женщина, в свое время отказавшаяся ради семьи от карьеры оперной певицы, ни понять, ни простить не могла. Для Тамары Григорьевны Саломе перестала существовать.
Несколько лет спустя БДТ гастролировал в Риге. С театром поехала и Натела Александровна с племянниками. По стечению обстоятельств в то же время в Риге оказалась и Саломе с подругой. Мальчики, учившиеся в то время в начальных классах школы, завороженно разглядывали двух незнакомых женщин и просили тетку показать им, которая из двух их мама. Додо показала. Сама «мать» желания пообщаться с сыновьями ни тогда, ни после не проявила.
Крушение семейной жизни, к тому же обросшее сплетнями и обсуждениями по всему Тбилиси, подтолкнуло Георгия Александровича покинуть родной город и вновь отправиться в Москву. Это решение ускорили ещё два события. Первое было также связано с личной жизнью режиссера, которому после развода приписала роман со студенткой, в результате чего ревнивый поклонник девушки влепил учителю пощечину. По утверждению хорошо знавшей эту историю Елены Иоселиани, «никакого романа с Леной Кипшидзе, из-за которой Эроси Манджгаладзе дал ему пощечину, у него не было. Он мне объяснял, что это просто плебейская ложь. О Саломе – “светская” ложь, а о Лене – “плебейская”. Когда Лена узнала, что Георгий Александрович разошелся с женой, она начала с ним кокетничать. Иногда она опаздывала на занятия, а Георгий Александрович не пускал на репетиции тех, кто опаздывал… <…> Лена просто навязывалась Товстоногову. Однажды мы шли домой, и я спросила, правда ли, что у него роман с Леной Кипшидзе, все об этом говорят. Он начал издалека. Сказал, что тот парень, который за мной ухаживал, мне не пара. Надо искать настоящего друга. Жена и муж должны быть друзьями. Что же касается Лены, то она попросила проводить ее до дома, потому что было темно и страшно. Он проводил, а Эроси изложили это в другом свете».
Но главным поводом к отъезду стала конфликтная ситуация, сложившаяся в собственно театральной среде. Товстоногов уже тогда мечтал организовать свой театр, а худрук Театра имени Ш. Руставели и ректор Тбилисского театрального института Акакий Хорава, узнав об этом, счел намерения молодого коллеги интригой против себя.
«Один из курсовых спектаклей – “На всякого мудреца довольно простоты” – был замечательным, – вспоминает Елена Иоселиани. – Но Хорава закрыл его и требовал доработать, хотя никаких конкретных замечаний не сделал… <…> Когда репетиция закончилась, я застряла в кулисах, снимала юбку. Сначала невольно, а потом от страха я не успела уйти. За кулисами была совсем маленькая комнатушка, пол там был скрипучий, поэтому я боялась ступить, когда услышала громкие голоса. Разговор становился все громче и громче и достиг крика. Я замерла от ужаса. Услышала громкие шаги Хоравы и голос Георгия Александровича: “Я вам не мальчишка!” Меня нашли в обмороке. Я призналась потом Георгию Александровичу, что невольно стала свидетельницей скандала. Г. А. рассказал, что Хораве доложили об идее организовать театр. Директор бывшего клуба НКВД помогал Товстоногову, взял на себя все административные хлопоты. Товстоногов хотел забрать с собой весь курс – Чахава, Канчели, Гижимкрели, Урушадзе, Кутателадзе. Туда собирался перенести “Голубое и розовое”, “Время и семья Конвей”, “На всякого мудреца довольно простоты”… <…> Хорава спросил Г. А., как тот посмел действовать за его спиной».
Таким образом, на идее своего театра в Тбилиси был поставлен крест, а масштабному таланту Товстоногова становилось тесно в замкнутом мирке грузинской столицы. Неурядицы личной жизни дополнили меру, и молодой режиссер отбыл искать творческую удачу в Первопрестольную.
