Кроме нового главного режиссера бывший чекист мечтал и о новом завлите. Подходящую кандидатуру он увидел в Дине Морисовне Шварц, молодой сотруднице Управления по делам искусств.
Дина Морисовна родилась в семье старых большевиков Мориса Шварца и Любови Рубиной. Едва поженившись, родители ушли на фронт – воевать против «колчаковцев». Там, в Сибири, и родилась Дина, с материнским молоком впитывавшая «идеалы коммунизма». Идеалы эти не смог порушить даже последовавший в 1937 году арест родителей. В ту пору Морис Шварц был директором швейной фабрики имени Мюнценберга. Историк Анатолий Разумов приводит короткую справку по его делу:
«Дело М. А. Шварца началось со справки на арест, составленной по показаниям Тимофея Ивановича Грехова – начальника 3-го цеха фабрики имени Мюнценберга, арестованного экономическим отделом УНКВД ЛО “за систематическую контрреволюционную агитацию среди рабочих”. <…>
От Грехова каким-то из многочисленных изощренных способов добыли признания в том, что членами террористической организации на фабрике являются: ее директор М. А. Шварц, начальник 4-го цеха М. Б. Гутман, начальник 2-го цеха М. П. Шерин, начальник ПВО Танхум Аронович Брук и зав. складом Генух Залманович Левин. <…>
Еще раньше в связи с этим делом были арестованы бывший зам. директора фабрики имени Мюнценберга С. А. Мензило и нач. утильцеха фабрики К. Г. Стрейжис.
Ни в одном из протоколов допросов и очных ставок М. А. Шварц не подписал признание в своей виновности. Это очень редкий случай, учитывая безграничные возможности НКВД в фальсификации протоколов следствия. По окончании следствия М. А. Шварцу предъявили обвинение в том, что он являлся участником организации, убившей Кирова, создал филиал этой организации у себя на фабрике, “руководил террористическими группами по подготовке совершения террористических актов над т.т. Сталиным, Ворошиловым и Ждановым”, ну и, конечно, попутно “проводил вредительскую работу на фабрике”. <…>
Т. И. Грехов в судебном заседании отказался от своих показаний, заявил, что считает их “неверными, т. к. в момент дачи этих показаний он был недостаточно здоров в умственном отношении”.
По делу “контрреволюционной организации” в швейной промышленности Ленинграда 9 мая 1937 года в 1 час 35 минут ночи были расстреляны: М. Б. Гутман, М. П. Шерин, А. Ф. Соколов, С. А. Мензило, а также бывший управляющий трестом «Ленинградодежда» Л. С. Аграновский и бывший директор текстильной фабрики имени Желябова С. Н. Бограчев.
10 мая 1937 г. в 12 часов 35 минут были расстреляны К. Г. Стрейжис, Т. И. Грехов и М. А. Шварц».
Младшая сестра Дины, Роза Шварц, вспоминала: «Папа пришел с работы с двумя людьми в штатском. Обыск продолжался до глубокой ночи. Были перерыты все книги, мягкие вещи, фотографии, переписка. Папа все время сидел в углу, на диване, молча. Мама плакала. Когда папу уводили, он стал обнимать, целовать нас и сказал только: “Не плачьте, я скоро вернусь”. Больше ничего не сказал, эти люди в штатском его увели».
По воспоминаниям внучки Шварца, поэтессы Елены Шварц, о том, что дед расстрелян, «семья узнала об этом уже после реабилитации, все эти годы, вопреки всему, ждала его возвращения. Его жена имела неосторожность написать в начале 1937 года письмо Сталину, видимо, не совсем в том духе, в каком можно было обращаться к Другу детей и физкультурников. Она осмелилась упрекать его в несправедливости. За ней пришли летом того же года и увели на глазах у трех дочерей, старшей из которых, Дине, было около шестнадцати лет. Она запомнила, что, когда полуодетую, вытащенную среди ночи из постели мать уводили, красноармеец, стоявший у печки на карауле, строил ей глазки. Девочек удочерила сестра арестованной, Берта Израилевна Рубина, которую за этот неосторожный поступок сразу же исключили из партии и только чудом оставили работать. Она и вырастила всех на свою жалкую зарплату химика-лаборанта. Попытки узнать хоть что-нибудь об участи родителей не удавались. Только через два года бабушке разрешили написать детям. Она прошла тюрьмы, лагерь, ссылку, тяжело заболела там и приехала умереть в родной город в 1950 году.
В 1947 году Роза Шварц ходила в Управление НКВД на Чайковской. Ее принял днем в затемненной комнате некто в штатском, он зловеще-весело сказал ей, что раз приговор “десять лет без права переписки”, значит скоро вернется. Она возразила: “Десять лет уже прошло”. – “Вот и вернется скоро”, – улыбаясь, ответил тот».
