«Откуда такая легкость, раскованность, откуда атмосфера правды быта и в то же время романтики юных и неунывающих людей? – делилась она позднее своими впечатлениями. – Я такого в нашем городе не видела. Я забыла, что сижу в пустом зале, смеялась и плакала. Я видела то, о чем мечтала всегда в институте, – о вахтанговском духе. И здесь это было. Я ушла из театра, так и не увидев режиссера, восторг высказала Лотошеву и всем в управлении. Очень жалела о том, что так неудачно сложились отношения с Товстоноговым, я бы пошла к нему в завлиты не задумываясь. К этому времени он дал согласие быть главным. И каково было мое удивление, когда на другой день к моему начальнику пришли Товстоногов и Лотошев просить меня в завлиты. Они беседовали без меня, мне об этом сказал после их ухода Ю. С. Юрский. Я сказала, что счастлива и немедленно ухожу…
Первое время я не знала, что делать, стеснялась и Товстоногова, и артистов, на репетиции не ходила. Потом я спрашивала Г. А., как случилось, что после всего он решился пригласить в завлиты именно меня, когда у него было пятеро желающих и знакомых. Он сказал, что во время репетиции следил за мной из ложи, и я идеально реагировала на все: так, как он хотел, и нестандартно. Так определилась моя судьба на всю жизнь».
Говоря о том, что так поразило ее в, казалось бы, проходном спектакле из жизни советской трудовой молодежи, Шварц указывала, что поставлен он был так, «будто Георгий Александрович несколько лет провел в этом училище. На самом деле он понятия не имел о реальной жизни этого училища. Но его интуиция художника сделала правдивой всю эту историю…
Вот тут я поняла, что если этот человек меня пригласит работать с ним, то я буду, потому что это был идеал режиссуры, моя театроведческая мечта, там были юмор и патетика, правда жизни, вахтанговское начало и мхатовское соединялись».
Восторг Дины Морисовны разделила и критика. «Уже сейчас не будет преждевременным утверждать, что в лице Товстоногова, впервые выступающего у нас в качестве постановщика, отряд ленинградских режиссеров пополнился мастером, умеющим работать с актерами, реалистически правдиво и глубоко раскрывать текст пьесы, ее идейное содержание», – писали ленинградские газеты.
Успешный дебют определил дальнейшую судьбу Георгия Александровича. Он остался в Ленинграде, возглавил Театр имени Ленинского комсомола, перевез в город сестру и детей, а с ними и Евгения Лебедева. Своего тбилисского квартиранта Товстоногов случайно встретил на актерской бирже в Москве, куда Евгений Алексеевич также по личным обстоятельствам недавно перебрался. Георгий Александрович тотчас пригласил его в свой новый театр и предложил первую роль… Иосифа Сталина в спектакле «Из искры» по пьесе Шалвы Дадиани.
Близился семидесятилетний юбилей вождя, и советские театры были обязаны приношением к этой дате. Пьеса Дадиани уже многие годы ставилась по всей стране, а в Тбилиси в конце 1930-х она шла сразу на трех сценах.
Сегодня можно удивляться, как сыновья репрессированных родителей, Товстоногов и Лебедев, ставили спектакль, прославляющий палача их семей. Неужели, как и Дина Шварц, не понимали, кому именно обязаны своей трагедией? Нет, понимали. И Георгий Александрович десятилетия спустя скажет об этом откровенно: «У меня был репрессирован отец в 37-м году. Меня исключили из института как сына врага народа. Потом Сталин сказал, что дети за отцов не отвечают, и меня восстановили обратно. Как сегодня я это понимаю, так и в 37-м году понимал. Ничего не изменилось в оценке этих событий. Мне было все ясно тогда. Я к семидесятилетию Сталина поставил “Из искры” о молодом Сталине. Нам приказали. Поставил и получил Сталинскую премию. Булгаков тоже написал пьесу “Батум” о молодом Сталине. Очевидно, он то же самое подкладывал, что я для себя. Если я не выполнил – меня снимают».
Правда, слова брата о неизменности оценки отчасти опровергает Натела Александровна:
