Несмотря на этот ужас, Дина продолжала верить в «светлые идеалы», искренне воспринимала пассажи из материнских писем о том, что Любовь Израилевна рада тому, что работает на общее дело, искренне проклинала белофиннов, когда СССР вступил в войну со страной Суоми… При этом девушка страстно увлекалась театром, не пропускала ни одной премьеры, знала всех артистов, вместе с подругами караулила у входа своих кумиров, собирала фотокарточки и, конечно, грезила быть причастной к этому пленительному миру. Актрисой стать у Дины не получилось, но Ленинградский театральный институт, его театроведческий факультет, она все же окончила в победном 1945-м, чтобы служить Мельпомене в тени, неведомо для зрительских масс, но внося в это служение вклад, ничуть не меньший, чем самые популярные артисты, ибо без нее они могли бы не иметь того материала, благодаря которому столь ярко разгоралась их слава. «Для меня она – первый советчик, то зеркало, на которое каждому из нас бывает необходимо оглядываться. Ее амальгама отражает чисто, верно и глубоко», – говорил о Дине Морисовне Товстоногов. Однако такие отношения сложились между ними отнюдь не сразу…
«Первый раз в жизни я увидела Г. А. в кабинете директора Театра имени Ленинского комсомола, – вспоминала Шварц. – Была генеральная репетиция спектакля В. Андрушкевича “Повести Белкина”, художником была Софья Юнович, с которой мы очень дружили. С Андрушкевичем и Юнович мы вошли в кабинет директора, чтобы сказать Лотошеву, что со спектаклем все в порядке, можно его “сдавать”. А было заведено такое правило – без просмотра инспектора театрального отдела спектакль не мог быть предъявлен к приемке реперткомом. А этим инспектором как раз была я и ничего чудовищного в этом милом обычае не видела. Но я всегда говорила “можно”, несмотря на мое личное мнение… Директор сидел на своем месте за столом, напротив в кресле сидел молодой человек восточного типа, как теперь сказали бы “кавказской национальности”, худощавый брюнет в очках. Он был похож на молодого ученого, физика или математика, или на шахматиста, но никак, по моим представлениям, не походил на режиссера. Лотошев нас познакомил… и я сразу стала хвалить спектакль… Этот молодой человек сначала смотрел на меня с удивлением, а потом презрительно отвернулся и “выключился” из происходящего, как умел выключаться только Г. А., когда ему становилось неинтересно. Спектакль в самом деле был на редкость неудачным, как говорится, “ни одного попадания” в Пушкина. Но мне тогда очень не понравился молодой режиссер – еще ничего не сделал, а столько гонора, столько презрения, не сказал ни единого слова… Наша компания очень осуждала этого зазнайку… Потом мне позвонил Лотошев и сказал, что я “перестаралась”. Он все же надеялся, что Георгий Александрович останется в Ленинграде и возглавит театр, а также думал все же обо мне как о будущем завлите, а теперь не знает, как быть. Я произвела на молодого режиссера чудовищное впечатление…»
Следующая встреча двух, как уже показалось, непримиримых антагонистов привела к еще более острой стычке. Дина Шварц вместе со своей коллегой Ириной Дервиз должна была принимать макет спектакля «Где-то в Сибири».
«Ирина сразу стала все отрицать, говорила с апломбом и весьма неточно, – писала Дина Морисовна. – Я не услышала ссылок на пьесу и почувствовала недоброе. Когда она закончила, Г. А. спросил: “А вы пьесу читали?”, и я с ужасом слышу: “Я пьесу
Но на этом история не закончились. В качестве секретаря начальника Управления театров Ленсовета Юрия Сергеевича Юрского (Жихарева)[4] Дина Морисовна должна была еще отсмотреть генеральную репетицию и определить, достоин ли спектакль показа высокой комиссии. Именно эта репетиция, во время которой Товстоногов даже не показался на глаза несостоявшемуся завлиту и рядом с ней находился только Лотошев, полностью перевернула впечатление молодой чиновницы о приезжем режиссере.
