Сотрудничество Исаака Иосифовича с Товстоноговым продолжилось в последующих спектаклях – «Горе от ума», «Еще раз про любовь», «Не склонившие головы» и др. Но отношения композитора и режиссера едва не были перечеркнуты другой постановкой Достоевского – экранизацией «Братьев Карамазовых» Ивана Пырьева. Во время премьеры картины, в перерыве между сериями, Георгий Александрович набросился на Шварца чуть ли не с кулаками:
«– Я считал вас способным человеком, но чтобы до такой степени повторяться! Я этого от вас не ожидал. Ведь вы же всю музыку “Идиота” перенесли в “Братья Карамазовы”!
На выручку растерявшемуся композитору пришел Смоктуновский:
– Георгий Александрович, вы ведь видели спектакль раза два-три, а я его играл много раз и хорошо помню, что там была совершенно другая музыка…
Попытался сгладить ситуацию и режиссер Арнштам:
– Что вы хотите, Георгий Александрович, он же спит со своей женой, а не с чужой. Это его музыка, хочет – берет какие-то мотивы, не хочет – не берет.
Хотя общими усилиями скандал удалось замять, но и позже вечером, во время застолья на квартире К. Ю. Лаврова Товстоногов выглядел мрачным. Режиссер Владимир Венгеров провозгласил тост:
– Я поднимаю этот бокал за прекрасную музыку нашего композитора к… “Идиоту”!
Все охотно присоединись и выпили. Затем чествовали Лаврова и Ульянова, но Венгеров, во что бы то ни стало, желавший примирить двух гениальных творцов, продолжал миротворчество:
– Я поднимаю бокал за потрясающую музыку Шварца к спектаклю “Горе от ума”!
В итоге выпили за все работы Исаака Иосифовича в БДТ. К концу этой «ретроспективы» смягчившийся Мастер с улыбкой подошел к композитору и, расцеловав его, сказал:
– Ну, ладно, ладно, не будем больше сердиться!»
Премьера «Идиота» состоялась в последний день уходящего года. «31 числа уже откуда-то невидимой, неощутимой волной весь город знал, что будет нечто невероятное, – вспоминал Сергей Юрский. – В БДТ тогда уже хорошо ходили, но тут действительно висели на люстрах. И это был вход Иннокентия Михайловича, Кеши в славу. 1 января 1958 года, проснувшись, он мог сказать: “Я знаменит”».
Это был триумф, которого не ведали подмостки не одного лишь БДТ, но, быть может, и большинства мировых театров. Зрительские овации длились 32 минуты. В дальнейшем жаждавшие приобщиться к явившемуся на сцене бывшего графского театра чуду стекались на Фонтанку со всего СССР, ища любую возможность добыть билет, проникнуть в зал. Чтобы утром успеть купить вожделенный билет, зрители с ночи занимали очередь, принося с собой раскладушки. Ничего подобного мировой театр еще не знал! Наиболее удачливым удавалось увидеть спектакль несколько раз. Дина Шварц приводит лишь несколько характерных эпизодов:
«1. На одном из спектаклей толпа зрителей подмяла под себя швейцара и ворвалась в театр. Были сломаны стекла в вестибюле, двери. Швейцар, слава богу, не пострадал, а гордился своей ролью. Это был уже не очень молодой еврей, обожающий театр. Ему казалось, что он нашел тихую, спокойную работу в культурном учреждении. И действительно, до этого прорыва все было спокойно.
2. Женщина лет 30–35 нанялась уборщицей, в коих всегда нужда. Через сутки она уволилась. Оказывается, она пошла в уборщицы, чтобы посмотреть спектакль “Идиот”. Это был уникальный случай.
3. Я приехала в командировку в Москву и вдруг обнаружила два билета на “Идиота”. Встретила известного критика Яна Березницкого, прекрасного, скромного человека, подлинного интеллигента, со смехом рассказала про билеты и вынула их из сумочки. Он буквально схватил эти билеты и вечером уехал в Ленинград посмотреть спектакль».
Неменьшими аншлагами сопровождались гастроли спектакля. «На гастролях в Киеве, когда мы его играли в первый раз, я вышел на сцену посмотреть, все ли в порядке, и помощник режиссера вдруг говорит мне: “Посмотрите наверх”, – вспоминал Товстоногов. – Я удивился – чего я там не видел, колосники и колосники, но все-таки взглянул. На колосниках штабелями лежали люди, не два-три человека, а масса людей, каким-то образом проникших в театр. Они лежали над сценой, над актерами, видели только их затылки, но пролежали так до конца спектакля».
Об ином размышлял в своих воспоминаниях Смоктуновский:
«Спектакль давно прошел, но и поныне слышу ту, около двухсот раз повторявшуюся, настороженно-взволнованную, на грани крика, тишину в зрительном зале, ту тишину, единственно способную увести весь зал вместе с героями в тот высокий мир простоты и искренности, доверчивости, населенный Достоевским таким удивительным существом и личностью, как Лев Николаевич Мышкин.
