– А что вы, князь, и наукам там разным обучались, у профессора-то?
– Да… Учился, – отвечает князь.
– А я вот ничему никогда не обучался…
Вот первая его беда. Ценит он себя невысоко, хотя уничижение его и в самом деле паче гордости. “Рогожиных знаете?” Мол, Рогожиных все знают. Перед потомственным почетным гражданином, миллионером Семеном Парфёнычем все благоговеют, дрожат, выпучивают глаза. Всем известен дом Рогожиных. <…>
Он встретил Настасью Филипповну, и свобода его обернулась несвободой, новыми муками. Безденежный князь Мышкин, над которым он посмеивался, оказался богаче его и без особого труда завоевал любовь Настасьи Филипповны, нет, не завоевал – покорил ее, и Аглаю, и всех, с кем пришлось ему встретиться».
После этого изучения-погружения Евгений Алексеевич знал о своем персонаже все и мог выступать его образцовым адвокатом. Однако вхождению в роль все равно что-то мешало. Старый театрал, врач, профессор Рысс, узнав о проблеме актера, ухмыльнулся:
– Такие роли без допинга ни один актер не играл. Вам нужно перед спектаклем выпить сто грамм коньяку, это вас взбодрит и настроит на ту волну, которая нужна в Рогожине, освободит от ненужного напряжения, даст волю чувству. Разум тормозит чувство! Одним разумом играть нельзя!
Но в БДТ действовал сухой закон! Он был обязателен даже для шурина «главного»! Тем более что и сам Лебедев был категорически против оскверняющих «храм искусства» допингов. Все же на этот раз Евгений Алексеевич пошел против принципов и «закона» и во время очередного спектакля велел своей одевальщице принести из буфета 250 граммов коньяку. О дальнейшем Лебедев вспоминал так:
«Следующая картина – приход Рогожина в квартиру Ганьки Иволгина. Иду. И вдруг внутренний голос мне говорит: “Зачем ты кричишь, когда встречаешь Настасью Филипповну? Она же тебе дороже жизни, зачем тебе нужно выглядеть в ее глазах дураком? И приход Настасьи Филипповны в дом Ганьки тебя поразил. Ведь ты же знаешь, кто такой Ганька и кто такая Настасья Филипповна!”
И увидев Настасью Филипповну, я вдруг замолчал. И долго не мог произнести первые слова. На сцене наступила тишина. Никто не ожидал такого. А зритель? Вместе со мною он перестал дышать.
Атмосфера сцены чревата взрывами.
Но я не взорвался.
Я стал уничтожать Ганьку в глазах Настасьи Филипповны не силой голоса, не криком, а шепотом, не сводя с нее глаз. От нее зависела моя жизнь. Я стоял потерянный и тихо постигал непостижимое, сравнивая свою жизнь с жизнью подлеца Ганьки, который за три целковых на карачках доползет до Исаакия.
В этот момент в Рогожине пробудился борец за свое право называться человеком, а не “холуем”. Рогожин не покупает Настасью Филипповну, а выручает ее из беды, в которую втягивают ее Тоцкий, Епанчин и Ганька.
Я не могу подробно описать сейчас, что делал в этой сцене. Но когда закрылся занавес, мне мои товарищи, мои партнеры сказали: “Ты сегодня так играл, что мы все перепугались”».
Позже от допинга Лебедев отказался. Чувствуя, что затянул с этим средством, он обратился за советом к своему учителю Владимиру Готовцеву. И тот успокоил:
– Можешь перестать, у тебя уже выработался рефлекс. Если бы ты не проделал всей работы по освоению Достоевского, никакой допинг тебе не помог бы!
Отныне допингом Евгения Алексеевича была собственная память и изученный вдоль и поперек Достоевский, дававшие ответы на все вопросы по личности Парфёна Рогожина:
«У Достоевского много говорится о рогожинских глазах. Мышкину кажется, что они преследуют его всюду. В рогожинские глаза нельзя смотреть без страха. В них отражаются его чувства, вся его боль. Какое нужно иметь ему адское терпение, чтобы вынести эту невыносимую боль и еще найти ей оправдание!
Оправдание своему терпению Парфён находит в картине Гольбейна. Избитый и весь в кровоподтеках Христос изображен на ней человеком, который ничем не отличается от других людей. “Он” терпел и нам велел! “Он” человек, и я человек. Достоевский специально повесил в доме Рогожина “Христа” Гольбейна. Он считал, что только через муки и страдания можно прийти к состраданию, к пониманию другого человека. Я не помню, в каком музее я видел эту картину, но она произвела на меня огромное впечатление.
<…> Учитель мой был прав, но мы народ суеверный, и работа наша темная…
Темная?! Включи фонарик разума и освети им темные места. Доверься подсознанию, интуиции. Но прежде всего пойми, кого, что и зачем ты хочешь сыграть».
Помимо совершенства актерских работ огромное значение придавалось Товстоноговым оформлению спектакля, визуальным решениям отдельных сцен.
