Изменение количества движения пропорционально приложенной движущей силе и происходит по направлению той прямой, по которой эта сила действует.
Цюрих, припорошенный весенним снежком, увенчанный ледяными шпилями часовых башен, похожих на марципаны цвета слоновой кости, которые я видела на десертах в «Conditorei Schober», встретил меня приветливо. Наша с подругами жизнь быстро вошла в привычную колею. Ужины, вист, чай, музыка. Но пока день за днем приближали меня к цели моего приезда – возвращению в Политехнический институт, – я чувствовала только одно: ужас.
То, что герр Эйнштейн не ответил на мое письмо, поначалу вызвало у меня облегчение: можно было вернуться к учебе в Политехническом институте, не опасаясь его романтического интереса. Однако теперь, когда приближался час нашей встречи, до меня вдруг дошел истинный смысл его молчания. Еще два с половиной года, до завершения нашей программы, мне предстоит сидеть рядом с герром Эйнштейном в аудиториях. И что же меня ждет? Презрение в отместку за отказ? Перешептывания сокурсников о нашем единственном поцелуе? Неужели наша былая дружба обернется моей погибелью? Репутация серьезной студентки была мне дороже всего. Женщинам-ученым не дают второго шанса.
Дни шли, и с каждым днем росли мои опасения, что возвращаться в Цюрих было не вполне разумно.
В первый день семестра я до последней секунды не решалась войти в аудиторию. Когда послышался скрежет стульев, я поняла, что больше ждать нельзя. Открыв наконец дверь, я увидела, что мое старое место пустует. На остальных стульях сидели пять знакомых студентов – тех же, что занимались в секции VIA на первом курсе. За зимний семестр, который я пропустила, никто не прибавился и никто не выбыл. Неужели мое место так и ждало меня все это время? Оно казалось таким же одиноким и покинутым, как я сама. Когда я, прихрамывая, подошла к нему, стараясь не поднимать взгляда от стола, то почувствовала, что темно-карие глаза герра Эйнштейна устремлены прямо на меня.
Усевшись на свое место, я не сводила глаз с профессора Вебера. Вначале он делал вид, что я невидима, а потом вдруг сказал:
– Я вижу, фройляйн Марич решила вернуться к нам из далекого Гейдельберга. Хотя во время своего академического отпуска она, несомненно, стала свидетелем некоторых интригующих экспериментов, я не уверен, сможет ли она теперь усвоить те важнейшие понятия, которые вы все изучали в первом семестре этого года – года моего фундаментального курса физики, который ляжет в основу ваших дипломных работ.
После этого он начал свою лекцию.
С пылающими от стыда после таких уничижительных замечаний Вебера щеками я набрасывала конспект лекции с такой же быстротой, с какой он говорил. Посыл Вебера был недвусмыслен. Вебер (и бог знает кто еще) недоволен моим отъездом в Гейдельберг, и снисходительности ждать не приходится. Я напомнила себе, что приняла правильное решение: вернуться в секцию VIA и добиваться своего – звания профессора физики, – невзирая на герра Эйнштейна. Я не могла допустить, чтобы Вебер или еще кто-нибудь в Политехническом институте считал меня слабой. Я работала много и упорно – упорнее, чем любой из моих однокурсников, и уж точно упорнее, чем герр Эйнштейн, – чтобы оказаться там, где я сейчас, чтобы изучать вопросы, которыми задавались философы с незапамятных времен, вопросы, на которые великие ученые умы нашего времени уже вот-вот готовы были найти ответ: о природе сущего, пространстве, времени и их содержании. Я хотела досконально изучить законы Ньютона – законы действия и реакции, силы и ускорения, тяготения – и исследовать их в свете последних исследований в области атомов и механики, чтобы понять, существует ли единая теория, способная объяснить бесконечное разнообразие природных явлений и хаоса. Я страстно желала быть в курсе новых идей о теплоте, термодинамике, газах и электричестве, а также постичь их математические основы: числа были архитектурой огромной физической системы, на них держалось все. Это тайный язык Бога – я была уверена в этом. Это была моя религия, и я вышла за нее в крестовый поход, а крестоносцы не имеют права поддаваться слабости. Чувствуя кожей взгляд герра Эйнштейна, я напомнила себе: поддаваться любви крестоносцы тоже не имеют права.
– На сегодня достаточно, молодые люди. Я хочу, чтобы сегодня вечером вы вновь обратились к Гельмгольцу. Я буду говорить о том, как его теории переплетаются с теми, с которыми мы ознакомились сегодня.
