– Именно. Прошлым летом я был в Арау и Метменштеттене со своими родными, которые, как ты отлично знаешь, в курсе моих отношений с тобой. Боже мой, да мама и Майя даже делали приписки к моим письмам для тебя. Фройляйн Ниггли – подруга семьи, я с ней несколько раз играл на скрипке. Вот и все.
Объяснение было правдоподобное, однако мои подозрения оно развеяло не до конца.
– Зачем же ты писал ей после этого?
– Потому что она как раз искала место гувернантки, а моя тетя искала гувернантку. Я свел их друг с другом.
Я вдруг почувствовала себя глупо. Как я могла усомниться в своем Джонни? Я никогда не видела от него ничего, кроме верности и преданности, – даже когда сама так долго отталкивала его. Настоящим поводом для волнений было его упрямство по отношению к Веберу и перспективы устройства на службу, но никак не его любовь ко мне. Я начала было извиняться, но он прервал меня.
– Нет, Долли. Тебе не за что просить прощения. Я бы повел себя точно так же, если бы нашел в твоем учебнике записку от другого мужчины. Ревность – чувство тяжелое и непредсказуемое, даже если беззаветно доверяешь своему любимому. Знай же, что после этого лета в пошлом обывательском мирке моих родителей и их пресных друзей, таких как фройляйн Ниггли, я стал еще больше ценить тебя.
– Ты клянешься, что это правда?
– Да, Долли.
– Даже несмотря на то, что твои родители настойчиво уговаривают тебя бросить свою смуглую чужестранку и найти девушку получше? – Как только мать Альберта поняла, что у нас с ним не просто мимолетный роман, и осенью встретилась со мной, ее любезные, хотя и очень сдержанные приветы, которые я получала в письмах прошлым летом, сменились назойливыми советами Альберту подыскать себе за зиму более «достойную» партию. От ее напора у меня все сжималось внутри. Только Майя по-прежнему слала приветы в письмах, которые Альберт писал мне, когда мы были в разлуке. – Например, такую, как эта Юлия Ниггли?
– Долли, как бы косо мои родители ни смотрели на твои ученые замашки, они никогда не навязывали мне ни фройляйн Ниггли, ни какую-то другую девушку. Они знают, что это бессмысленно. Знают, что я люблю только тебя.
Я заулыбалась ему. Когда же я оторвала взгляд от его глаз, то увидела перед собой негодующее лицо фрау Энгельбрехт.
– А, фройляйн Марич. Я должна была догадаться, что вы приятно проводите время в гостиной с герром Эйнштейном. Это объясняет, почему вы проигнорировали звонок к обеду. – Я редко видела ее такой сердитой. Но ведь и правда – я вопиюще нарушила распорядок. – Фройляйн Дражич и фройляйн Бота ждут.
– Прошу прощения, фрау Энгельбрехт. Я сейчас же иду в столовую. – Я сделала книксен, кивнула Альберту и поспешила к двери. – Всего хорошего, герр Эйнштейн.
Уже за дверью гостиной я услышала, как фрау Энгельбрехт выговаривает Альберту:
– Вы стали здесь постоянным гостем, герр Эйнштейн. Кажется, мне скоро придется взимать с вас плату за те часы, которые вы проводите в моей гостиной.
Тон у фрау Энгельбрехт был совсем не для светской беседы. Я остановилась послушать, что они скажут друг другу.
Альберт ответил только через долгую минуту.
– Извините, если я вас огорчил, фрау Энгельбрехт. Я всегда стараюсь уходить до начала ужина или приходить только после его окончания, как того требуют правила вашего дома.
– Вы всегда следуете букве закона, герр Эйнштейн, но, боюсь, вы не намерены следовать его духу. – Голос у нее стал еще жестче и холоднее: она почти шипела. – Извольте соблюдать и то и другое, когда дело касается фройляйн Марич. Она моя подопечная, а я – бдительный страж.
Пар от поезда клубился по всей станции. На какую-то короткую секунду он скрыл от меня Альберта. Я почувствовала, как его рука потянулась к моей, и мы засмеялись: мы стояли всего в нескольких сантиметрах, но были невидимы друг для друга.
Постепенно густые клубы дыма рассеялись, и Альберт появился снова. Сначала копна шоколадных кудрей. Затем усы, скрывающие полные губы. И наконец, глубокие карие глаза, вымаливающие у меня идеи, поцелуи, клятвы – все и ничего. В ближайшие дни мне будет не хватать этих взглядов.
– Это всего на два месяца, милая моя колдунья, – сказал он.
Милая колдунья, бегляночка, оборваночка… Теперь Долли уже не было моим единственным прозвищем. У Альберта нашлось множество имен для богемной интеллектуалки, какой он меня считал. Ему нравилось, что я не похожа на всех остальных женщин, которых он знал, особенно на тех, с кем ему предстояло провести ближайшие два месяца: на сестру, мать, тетю и на их безмозглых подруг. Я изо всех сил старалась соответствовать его идеалу, невзирая на то, как это отражалось на моей учебе.
– Я знаю, Джонни. Работы у меня будет много, так что эти месяцы, надеюсь, быстро пролетят. И все же…
