Поначалу она не открывала рта, и я бросала взгляды на отца Альберта, полагая, что она ждет, когда он обратится ко мне, как того требуют приличия. Однако вскоре я поняла, что, несмотря на его грозный вид, аккуратно подстриженные усы и пенсне, главный тут не он, а фрау Эйнштейн. Может быть, череда неудачных предприятий герра Эйнштейна поколебала его авторитет в глазах жены, а может быть, это был просто естественный порядок их отношений.
– Так это и есть знаменитая госпожа Марич, – сказала наконец госпожа Эйнштейн. Не мне, а Альберту. Как будто меня и вовсе не было в комнате.
– Она самая, – сказал Альберт.
В голосе Альберта слышался намек на улыбку, отчего я почувствовала некоторое облегчение и сумела выговорить:
– Рада наконец-то познакомиться с вами, фрау Эйнштейн. Ваш сын говорит о вас часто и с большой нежностью.
Кивнув Альберту в знак признательности за комплимент, фрау Эйнштейн вновь устремила на меня свой суровый взгляд и впервые обратилась напрямую ко мне:
– Ваша семья родом из… – Она сделала драматическую паузу, словно ей больно было даже произносить название моего родного города. – Из Нови-Сада, так?
– Да, я там росла – по крайней мере, какое-то время. И там до сих пор живут мои родители, – ответила я с принужденной улыбкой.
За этим последовала долгая пауза, а потом фрау Эйнштейн снова заговорила.
– Насколько я понимаю, вы такая же книжная душа, как и мой Альберт.
Это не звучало как комплимент, и я не знала, как реагировать. Альберт внушал мне, что его мать, при всех ее невыносимо буржуазных интересах и воззрениях, в остальном совершенно безобидна. Однако по этому ее замечанию я сразу поняла, что это неправда. Она обладала некой тайной властью над своей семьей, включая Альберта, и намеревалась использовать ее против меня. Это не сулило ничего хорошего, поскольку на меня она смотрела с неприкрытым неудовольствием.
Чем я заслужила ее неприязнь? Может быть, ей не нравится, что я не еврейка? Альберт говорил, что воспитание у него было скорее светское, так что едва ли это была единственная причина. Может быть, дело в том, что я студентка университета, а не девушка более традиционных взглядов, готовящаяся к замужеству? Да нет, не может быть: родители Альберта ведь хотят, чтобы их Майя тоже получила университетское образование. Возможно, фрау Эйнштейн невзлюбила меня просто за то, что я из Восточной Европы.
Я стала перебирать в голове возможные ответы, но тут же поняла: что бы я ни сказала, это ее не умиротворит. Ее неприязнь зародилась раньше, чем она меня увидела. И я решила ответить честно.
– Если вы имеете в виду, что я серьезно отношусь к учебе, фрау Эйнштейн, то это чистая правда.
Альберт сообразил наконец, что наши переговоры вот-вот окончатся катастрофой, и вмешался:
– Фройляйн Марич и мне не дает валять дурака, мама.
Однако мать не клюнула на эту приманку, и Альберт перевел разговор на Арау и Винтерлеров. Пока Альберт с матерью и сестрой перемывали им кости, герр Эйнштейн жестом пригласил меня сесть и предложил налить чаю. Мы потягивали чай из дымящихся чашек, делая вид, что слушаем остальных; его жизнерадостная натура все же пробилась сквозь баррикаду, выстроенную женой, и мы обменялись парочкой приятных фраз. Однако фрау Эйнштейн не преминула вознаградить любезность мужа испепеляющим взглядом.
Стараясь отогнать от себя мысли об этом неприятном разговоре с матерью Альберта, я перевернула письмо и взглянула на подпись. Первым моим чувством было облегчение. Письмо было не от его матери. Но потом я поняла, что оно и не от Майи. Оно было подписано некой Юлией Ниггли.
Я снова перевернула страницу, чтобы прочитать сначала, и тут Альберт спросил:
– Какая блестящая теория Друде тебя так захватила?
– Меня не Друде захватил, Альберт.
– Не он?
– Нет, не он. Юлия Ниггли.
Он ничего не сказал, но щеки у него вспыхнули.
Я сунула ему в руку письмо.
– Я отлично знаю, как выглядит твой «дружеский досуг», и мне не хочется даже думать о том, что ты проводишь его с Юлией Ниггли – не знаю, кто она такая. Как ты это объяснишь?
Он пробежал взглядом первую страницу и протянул мне письмо обратно.
– Посмотри на первую страницу, Долли. Какую дату ты там видишь?
3 августа 1899 года. Я покачала головой: при виде этой даты мне стало совсем нехорошо.
– Примерно в то же время ты писал мне записочки из Арау – я была тогда в Шпиле, в Каче.
Я хорошо помнила те записки от Альберта. Некоторые даже выучила наизусть. Прошлым летом я оказалась запертой в Шпиле: в деревне свирепствовала скарлатина, и любовные письма Альберта были моим утешением.
