– Правда? – переспросила я дрожащим голосом. Неужели у нас с господином Эйнштейном и в самом деле будет такая жизнь, о которой я не смела даже мечтать? А может быть, еще лучше?
– Правда.
– Тогда я уверена, – проговорила я, почти не дыша.
Он прильнул к моим губам нежно, как к своей любимой скрипке. Губы у него были все такие же полные и мягкие, какими я их запомнила. Я потянулась губами к нему, и мы поцеловались.
Izgoobio sam sye. Я заблудилась.
– Он придет на занятия завтра, профессор Вебер, обещаю.
Только на этой неделе я уже в третий раз умоляла Вебера простить Альберта за отсутствие на лекции.
– Мне было бы легче закрыть на это глаза, фройляйн Марич, если бы я поверил, что он болен. Но, если вы помните, на прошлой неделе он пропустил занятия якобы из-за приступа подагры, а вечером, по дороге домой, я заметил его в кафе на Рэмиштрассе. Для кафе он был достаточно здоров, а для лекции – болен.
Ноздри длинного носа Вебера раздулись, и я поняла, что мои мольбы едва ли к чему-то приведут.
– Даю вам слово, профессор Вебер. У вас ведь нет причин сомневаться в моем слове?
Вебер вздохнул. Это было больше похоже на ржание рассерженного мула, чем на вздох.
– Почему вы так просите за него, фройляйн Марич? Он ведь не ваш подопечный, а всего лишь партнер по лабораторным занятиям. Герр Эйнштейн умен, но он считает, что ему нечему учиться у других. Профессор Перне возмущен его поведением значительно больше, чем я.
Пусть мои уговоры и не увенчались успехом, но я, по крайней мере, убедилась, что наша уловка сработала. Вебер думает, что мы с Альбертом всего лишь коллеги. Мы старались скрыть наши отношения от сокурсников и друзей, ограничиваясь короткими взглядами искоса или случайным соприкосновением рук под столиком в кафе «Метрополь». Я не хотела, чтобы сокурсники и друзья Альберта стали обращаться со мной иначе, как это часто бывает, когда коллега становится возлюбленной. Как будто это начисто стирает ее интеллект. Я, правда, подозревала, что герр Гроссман догадывается (однажды я нечаянно тронула его за руку вместо Альберта), однако его отношение ко мне не изменилось.
Я почувствовала, что неприступный внешне Вебер начал понемногу поддаваться. Рискуя рассердить его, я все же попробовала еще раз:
– Пожалуйста, профессор Вебер.
– Хорошо, фройляйн Марич. Но исключительно ради вашей безупречной репутации. Вы – многообещающая студентка, с вашим интеллектом и трудолюбием вы далеко пойдете. Вы даже сумели справиться с последствиями странного решения провести семестр в Гейдельберге. Я питаю надежды на ваше будущее.
С облегчением от того, что Вебера удалось уговорить, и несколько удивленная редким в его устах комплиментом (особенно учитывая, что «последствия» моего решения все еще давали себя знать), я стала было благодарить его. Но он, оказывается, еще не закончил.
– Предупредите герра Эйнштейна, что если он завтра не явится на занятия, то поставит под удар не только свое положение, но и ваше.
– Моя маленькая Долли, – промурлыкал Альберт, когда я вошла в гостиную пансиона Энгельбрехтов. Он обожал называть меня Долли: это было уменьшительное от Доксерл и означало «куколка». Альберт с удобством устроился на канапе – с книгой на коленях и трубкой в уголке рта. Он ждал меня.
Я не назвала его в ответ дружеским прозвищем «Джонни» (сокращенное от Йонзерль). Собственно говоря, у меня вообще не было желания ему отвечать.
Я была раздосадована: мне пришлось поставить под угрозу свою репутацию из-за того, что Альберт стал пропускать занятия Вебера и заниматься самостоятельно. Альберт считал, что вместе нам под силу разгадать важнейшие научные загадки – но только в том случае, если я буду ходить на занятия и вести подробные конспекты лекций Вебера по традиционным темам, а Альберт тем временем будет изучать новейших физиков: Больцмана и Гельмгольца. План Альберта предполагал сотрудничество, обмен старыми и новыми теориями, и сейчас мы с ним исследовали природу света и электромагнетизма. Я с готовностью согласилась участвовать в этом эксперименте современной богемной пары, хотя для меня это означало бессонные ночи и двойную нагрузку – а мне ведь и так хватало дополнительной работы после семестра, проведенного в Гейдельберге. До сих пор.
Отложив наш с ним общий учебник физики Пауля Друде, Альберт потянулся к моей руке. Прижал ее к своей щеке и проворковал:
– Такая холодная лапка. Дай-ка я ее согрею.
Я по-прежнему молчала. Когда он осторожно попытался усадить меня на подушку рядом с собой, я осталась стоять.
– Как прошло с Вебером, Долли?
Обычно мне нравилось, как он выговаривает это прозвище со своим характерным акцентом. Сегодня же оно меня только раздражало. Я чувствовала себя не любимой куклой, а какой-то марионеткой.
– Не лучшим образом, Альберт. Вебер согласился допустить тебя завтра в аудиторию только в том случае, если я поклянусь своей репутацией. И я поклялась.
Он отпустил мою руку и встал ко мне лицом.
