Нам нечего было предъявить родителям как свершившийся факт — ни брачного свидетельства, ни работы для нас обоих на блюдечке. Когда срок работы Альберта в Винтертуре подошел к концу, он опять никак не мог найти постоянную должность, и нам ничего не оставалось, как рассказать родителям о нашем положении. Ведь в ближайшие месяцы нам предстояло жить под их кровом. Мне пришлось вернуться в Кач. Экзамены я уже сдала, а оставаться в Цюрихе в ожидании результатов, наверняка плачевных, и работать над диссертацией было нельзя: моя беременность становилась все более заметной. Альберт, у которого не было никакой финансовой поддержки, вынужден был уехать к своим родителям, которые проводили отпуск в Метменштеттене, в отеле «Парадиз». Обидно было, что его ждет парадиз, а меня ад в Шпиле.
Боль, которую причинило папе известие о ребенке, была хуже любого гнева, который он мог бы обрушить на меня. Когда я сказала ему, его широкие плечи поникли, и он заплакал — в третий раз за всю мою жизнь.
— Ох, Мица, как ты могла?
Ему не нужно было говорить вслух, о чем он думает, я и так знала: он проложил мне путь в мужской мир, в дебри физики и математики, а я все это пустила по ветру. Подвела всю семью.
Папино разочарование, когда пришли по почте результаты экзаменов, в сравнении с этим уже не так пугало. Сообщив новость о своей беременности, я сразу же подготовила папу и к тому, что отметки за выпускные экзамены, как я полагала, неизбежно окажутся слабыми. Я рассказала ему, что занималась прилежно, но в последние дни и недели перед экзаменами, да и во время их чувствовала себя ужасно: постоянная тошнота, рвота и головокружение мучили меня днем и ночью, а в придачу еще и корсет приходилось затягивать все туже. Рассказала, как посреди ответа мне пришлось выбежать из комнаты, чтобы не захлебнуться рвотой на глазах экзаменаторов, среди которых был и профессор Вебер. Эти мои рассказы на папу почти не произвели впечатления, как и оценки, когда они наконец пришли. Он знал, что все мои мечты о профессии рухнули в тот миг, когда я забеременела. Провал на экзаменах уже мало что значил. Даже если я отдам ребенка на усыновление, на что он все время намекал, это уже не восстановит мою честь и карьеру.
Маму же заботило лишь спасение моей души. Молитвы к Богородице о прощении моих грехов повторялись ежечасно, и все же в мамином голосе, когда она спрашивала, как я себя чувствую, чувствовалась нотка страха и беспомощности. Она говорила, что женщины с такими болезнями тазобедренного сустава, как у меня, очень редко беременеют и еще реже рожают благополучно. К прежним молитвам прибавились новые — о моем здоровье и о здоровье ребенка, и все это с низко опущенной от стыда головой.
Смягчило папу с мамой только письмо от родителей Альберта. «Потаскуха», — вот как назвали меня герр и фрау Эйнштейн. Впрочем, хотя под письмом стояли подписи обоих, я знала, что автор — фрау Эйнштейн. Герр Эйнштейн был слишком мягким по натуре и не умел так браниться.
Отвратительные оскорбления. Отвратительные обвинения. Слова, которые я никогда не смогла бы выговорить вслух, а уж тем более написать матери своего будущего внука.
— Это письмо не только возмутительно, но и абсурдно, — сказал папа после того, как редкая для него вспышка ярости — с битьем кулаками по диванам и ногами по стенам — наконец угасла. На его красном от гнева лице появилась кривая улыбка. — Кому придет в голову заманивать в ловушку безработного студента?
Я невольно рассмеялась. Он был прав. С формальной точки зрения Альберт был не очень-то ценной добычей. Это была единственная веселая минута за эти несколько мучительных недель.
— Если мать Альберта думает, что мы позволим нашей дочери, нашей сербской красавице, выйти замуж за ее бездельника-сынка, то она сильно ошибается, — объявил папа и сел писать ответ. Он считал, что лучше уж мне самой растить незаконнорожденного ребенка или отдать его на усыновление чужим людям, какой бы ущерб это ни нанесло моему положению и репутации нашей семьи, чем иметь какие-то дела с гнусными родителями Альберта.
Без него мне будет лучше — так думал папа.
Элен я призналась во всем: и в беременности, и в тревогах по поводу верности Альберта, и в неладах со своими и его родителями. О матери Альберта я написала так: «Как только земля носит таких низких людей? Очевидно, она поставила себе целью разрушить три жизни: мою, своего сына и своего внука!» Только Элен и проявила сострадание к моему положению вместо гнева, беспокойства или страха за мою душу.
Шли недели, а Альберт все не ехал в Кач, и меня все начали жалеть. Я украдкой слышала разговоры родителей о «бедной Мице» и горестные восклицания. Я знала, что родители всю мою жизнь ждали чего-то подобного. Их жалость оплетала меня, будто щупальца гигантского кальмара, так, что я уже не могла дышать. Иногда казалось, что я больше ни минуты этого не вынесу.
