Срок был еще очень маленький, но я не сомневалась. В конце концов, я была математиком и физиком, как бы Вебер ни принижал мои способности.
Я была беременна.
Я мерила шагами парадную гостиную. На затертом турецком ковре уже не видно было четкого рисунка, и я невольно думала, что, нервно расхаживая по нему взад-вперед всю последнюю неделю, я немало способствовала его разрушению. Почему столько важных событий в моей жизни происходит именно в гостиной Энгельбрехтов?
В отличие от последнего воскресенья, когда мы виделись с Альбертом, сегодня мое волнение не было радостным. Это было предвестие ужаса. Как поступит Альберт, когда я сообщу ему свою новость?
Когда я наконец услышала характерный стук и увидела в проеме распахнувшейся двери его сияющие карие глаза, мое волнение на мгновение улетучилось. Мне хотелось броситься ему в объятия. По тому, как он инстинктивно протянул руки, я поняла, что он хочет того же. Только осуждающее фырканье фрау Энгельбрехт удержало нас.
Вместо объятий мы обменялись вежливым поклоном и книксеном, а фрау Энгельбрехт задержалась в гостиной, чтобы убедиться, что наша встреча проходит благопристойно. Под тенью усов Альберта я заметила озорную ухмылку, вызванную таким приемом, и сама с трудом удержалась, чтобы не хихикнуть.
Фрау Энгельбрехт обычно молчала, но, наверное, у меня был слишком жалкий вид, потому что она спросила:
— Вы хорошо себя чувствуете, фройляйн Марич? Может быть, попросить горничную принести чай, чтобы на ваши щеки вернулся румянец?
— Это было бы очень кстати, фрау Энгельбрехт. Спасибо, вы очень добры.
Она вышла из комнаты, и я услышала, как Альберт выдохнул. Его мало кто мог напугать, однако в тевтонской непоколебимости фрау Энгельбрехт было что-то, заставляющее его нервничать.
Он потянулся к моей руке, не решаясь обнять меня, пока горничная не принесла чай и фрау Энгельбрехт не удалилась.
— О, Долли. Две недели — это слишком долго.
— Я знаю, Джонни. Это были ужасно трудные дни.
— Бедный мой котеночек. Готовиться к выпускным экзаменам и работать с Вебером — это ужасно, я сам отлично помню, — сочувственно хмыкнул он.
— Это еще не все, Альберт.
Он дотронулся до моих пальцев и сказал:
— Я знаю, Долли. После Комо так странно быть в разлуке. Без тебя мне нет жизни.
Вытянув шею, он выглянул в коридор, чтобы убедиться, что там никого нет, и мы украдкой поцеловались.
В гостиную вошла горничная в форменном платье (ее имя я даже не пыталась запомнить, потому что они менялись каждую неделю) с дребезжащими чайными чашками на подносе. Мы с Альбертом уселись на диван и стали ждать, когда она поставит на стол лазурно-голубой чайничек, чашки, сахар и разольет чай. С каждым мгновением сердце у меня колотилось все громче, но горничная все никак не уходила. Может быть, фрау Энгельбрехт велела ей присматривать за нами?
Наконец Альберту это надоело, и он, притянув меня к себе, шепнул:
— Пойдем отсюда, из этой мещанской тюрьмы. Нам нужна природа и свобода.
Рука об руку мы дошли до парка Универзитетсшпиталь. Воздух был чист и свеж, солнце светило ярко, и впервые за несколько дней я почувствовала легкость. Мы прошли через ворота парка, и я высвободила руку из руки Альберта, чтобы полюбоваться особенно яркой голубовато-фиолетовой альпийской аквилегией.
Наклонившись, чтобы вдохнуть ее аромат, я почувствовала на талии руки Альберта. Он прошептал мне на ухо:
— Теперь ты уже сорванный цветок, оборваночка моя.
Я покраснела.
Альберт снова взял меня под руку и стал рассказывать о своей неделе в школе. После разговора о педагогических трудностях в работе с учениками он вернулся к своим собственным исследованиям — мысленным опытам, как он их называл, — о молекулярном электричестве. Обычно мы занимались такими проектами вместе, но сейчас, когда я была занята диссертацией и подготовкой к выпускным экзаменам, это было невозможно.
— Я недоволен своей теорией, Долли.
— Отчего же, Джонни?
— Как ты прекрасно знаешь, некоторые ее элементы основаны на работе Друде. Но я нашел в статье Друде несколько ошибок. Как же я могу публиковать свою работу, если в исследовании, на которое она опирается, столько неточностей?
Он рассказал, какие недостатки обнаружил в работе Друде, и попросил моего совета. Я подумала немного и сказала:
— Может быть, если ты напишешь Друде и укажешь на его ошибки, тебе будет легче обсудить с ним свои теории. Может быть, ты даже сумеешь заключить ценный союз, если напишешь достаточно тактично. Как физик физику, что-нибудь в этом роде.
— Отличная идея, Долли. Это смелый шаг, но мы же с тобой богема, верно?
Я улыбнулась. Мне нравилось, что я могу сделать Альберта счастливым. Особенно теперь, когда мне предстояло поделиться с ним весьма неприятными новостями.
— Конечно богема.
Какое-то время мы шли молча. Подходящий ли это момент, чтобы заговорить о своей беременности? У меня не хватало смелости, и вместо этого я, слегка запинаясь, спросила о том, что не давало мне покоя с самого Комо:
— Ты показал нашу работу профессору Веберу из Винтертура?
