— И к тому же, если бы мы не нарушили наш договор, у нас бы никогда не было вот этого.
— Верно, — ответила Элен с широкой улыбкой.
В этот момент Ханс Альберт, который в свои год и два месяца только начинал как следует держаться на ногах и часто напоминал юного моряка на раскачивающейся палубе, — упал на землю и заплакал. Я инстинктивно вскочила на ноги, но не успела. Альберт вскочил из-за соседнего столика, где беседовал о физике с группой местных студентов, подбежал к Хансу Альберту и усадил его на плечи.
— У Альберта на плечах должно быть двое детей, Элен. Лизерль сейчас было бы три с половиной.
Я смотрела, как Альберт вышагивает по площади с заливисто хохочущим сыном.
Элен крепко сжала мою руку.
— Как только ты это выносишь, не знаю.
— Никак. Только выдастся минутка радости с Хансом Альбертом, и тут же во всю комнату разверзается черная пропасть, потому что Лизерль нет рядом. Я стараюсь направлять энергию на работу.
Я рассказала Элен о той работе, которой мы занимались с Альбертом, о статьях, которые мы писали, и о теории, на которую меня натолкнула смерть Лизерль. Рассказала, какое у нас сложилось научное партнерство, заполнившее пустоту, которая образовалась после всех моих профессиональных неудач. Я уже готова была поделиться предстоящей радостью по поводу публикации моей статьи в солидном журнале «Annalen der Physik» (через каких-то несколько недель — мне самой с трудом в это верилось), но смолчала. Не хотелось, чтобы Элен, у которой не было такой отдушины, несмотря на ее диплом по истории, стало обидно.
Я взяла свою чашку кофе, сделала глоток и перевела разговор на другое:
— А ты, Элен? Ты жалеешь, что мы нарушили тот договор?
Элен безраздельно обожала своих детей, и я ожидала от нее категорического «нет». Но она ответила:
— В последнее время — да, хотя я ни за что на свете не пожелала бы расстаться со своими девочками. Видишь ли, у нас с Миливое не все гладко.
— Не может быть, Элен! — воскликнула я, слишком резко опуская чашку и расплескивая черный кофе по мраморной столешнице. — Ты ни словом не обмолвилась об этом за все время, что мы вместе.
— Миливое всегда был поблизости и мог услышать, Мица. Или девочки. Я должна быть осторожной.
— Что случилось?
Она прошептала дрожащим голосом:
— Мы как-то отдалились друг от друга.
Перед помолвкой Элен с Миливое в Цюрихе мы с Миланой и Ружицей строили разные догадки об их союзе, сомневаясь, сможет ли грубоватый Миливое надолго сделать счастливой нашу мягкую, интеллигентную Элен. Но решили оставить свои опасения при себе и ничего не говорить ей. Видно, зря мы тогда промолчали.
— О нет, Элен! Что же ты будешь делать?
— Что же тут поделаешь?
Она посмотрела на меня сквозь слезы и пожала плечами.
Я не ответила. Что я могла сказать? Я, так же как и Элен, знала, что они с девочками зависят от Миливое и что она никогда не сделает ничего такого, что могло бы поставить под угрозу благополучие детей. И беда не только в том, что Элен трудно было бы одной прокормить себя и девочек. На разведенную женщину ложилось чудовищное позорное пятно. Нет, конечно, должен быть какой-то другой выход!
Я лихорадочно перебирала в голове всевозможные варианты и уже хотела предложить Элен с девочками переехать в Берн, пожить некоторое время у нас, но тут к нашему столику подошел папа. Мы с Элен так увлеклись разговором, что я не заметила, как он переходил площадь. Он был не один. С ним была госпожа Десана Тапавица Бала, жена мэра Нови-Сада.
Торопливо отодвинув черные металлические стулья, мы с Элен обменялись с госпожой Бала книксенами и приветствиями. Та оглядела меня с ног до головы, оценивая так же беспристрастно, как мама оценивала бы кусок говядины на рынке, и сказала:
— Ваш отец гордится вами, госпожа Эйнштейн. Диплом по физике, преуспевающий муж, безбедная жизнь в Швейцарии. Какой отец не гордился бы?
Я улыбнулась папе, а тот довольно выпятил грудь, услышав комплимент госпожи Бала. Он, конечно, несколько преувеличил, когда рассказывал о моем швейцарском образовании, но мне было приятно, что после всего того позора, который мои родители пережили из-за Лизерль и из-за моих неудач в институте, они все же хоть сколько-то гордятся мной. Их чересчур умная дочь с ее врожденным «уродством» превзошла все ожидания, в том числе и их собственные. В немалой степени это объяснялось тем, что нам удалось сохранить тайну произошедшего в Шпиле.
— Но находите ли вы какое-то применение своему роскошному образованию теперь, когда ваше дело — заботиться о муже и сыне?
Эти слова госпожи Бала прозвучали странно недружелюбно. Уж не намекает ли она, что мое редкое образование бесполезно для той женской работы, которой я теперь ежедневно занята?
Помня, что на меня смотрит папа, я распрямила плечи и ответила:
— Да, нахожу, госпожа Бала. Я работаю с мужем над разными статьями и исследованиями. Только что, перед самым отъездом в Нови-Сад, мы закончили одну важную работу, которая принесет моему мужу всемирную известность.
