— На меня снизошло научное озарение, Джонни, — сказала я и села на кровати.
— Вот как? — Его пустые глаза заблестели в свете уличных фонарей, льющемся в окно.
— Да, на вокзале в Нови-Саде. Помнишь, как мы пытались примирить физические законы Ньютона с новыми теориями Максвелла об электромагнетизме и световых волнах? Как пытались преодолеть разрыв между Ньютоном с его материей и Максвеллом с его световыми волнами?
— Да-да! — воскликнул он. — Мы тогда совсем запутались. И не только мы, но и физики всего мира. Что же ты открыла, Долли?
— Я думаю, что ответ кроется в понятии относительности — том, о котором мы читали у Маха и Пуанкаре. Относительность — вот что может примирить между собой теории Ньютона и Максвелла, новую и старую. Но для этого нужно изменить наше представление о пространстве и времени.
Я рассказала ему о мысленном эксперименте, который провела на вокзале в Нови-Саде.
— Логический вывод состоит в том, что измерения некоторых величин, в частности времени, относительны и меняются в зависимости от скорости наблюдателя, особенно если предположить, что скорость света для всех наблюдателей постоянна. Пространство и время должны рассматриваться как взаимосвязанные друг с другом. Таким образом, классические законы механики Ньютона верны, но только при условии равномерного движения.
Альберт ахнул:
— Это гениально, Долли. Гениально!
Неужели он и в самом деле назвал меня гениальной? Это слово Альберт применял к великим физикам — Галилею, Ньютону и изредка к двум-трем современным мыслителям. А теперь ко мне?
Встав с кровати, он принялся расхаживать по спальне.
— Очевидно, ты очень глубоко горевала по Лизерль, если из этого родилось нечто настолько важное.
В его глазах светилась гордость, и я не могла не ощутить некоторого самодовольства, хотя все еще ненавидела себя за Лизерль.
— Может, напишем статью о твоей теории? — спросил он, блестя глазами. — Вместе мы сможем изменить мир, Долли. Будешь работать вместе со мной?
Во мне вспыхнула искра радостного волнения, но чувство вины тут же погасило ее. Как посмела я радоваться восхищению Альберта? Как могла мечтать о том, как буду разрабатывать и описывать эту теорию? Ведь толчком к этому озарению, позволившему мне увидеть руку Бога в научных законах, стала смерть моей дочери. «Но, — урезонил меня другой голос, — разве я не могу разработать эту теорию в память о ней, чтобы ее смерть была не напрасной? Может быть, это и есть та „слава“, которую мне предназначено открыть?»
Как же мне поступить?
Я решилась произнести те слова, которых жаждало мое сердце:
— Да, Альберт. Непременно.
На большом прямоугольном столе в гостиной громоздились бумаги и книги. Этот стол, до сих пор всегда отмытый и начищенный до блеска — хоть сейчас накрывай к обеду, — превратился в вечно захламленный центр наших исследований, где разгоралась искра нашего творчества, чем-то похожая на искру жизни, горящую между Богом и Адамом на микеланджеловской фреске в Сикстинской капелле, как мы шутили иногда. Эти работы должны были стать нашим чудом.
Я подняла взгляд поверх громоздящихся на столе стопок бумаг и посмотрела Альберту в глаза. Проговорила шепотом, чтобы годовалый Ханс Альберт не проснулся:
— Скажи, Джонни, что ты об этом думаешь? — Поднеся свои записи поближе к масляной лампе, я прочитала вслух: — «Два события, которые кажутся одновременными при наблюдении из одной точки, уже не могут считаться таковыми при наблюдении из другой точки, движущейся относительно их».
Альберт пыхнул трубкой, глядя на меня сквозь дымку. Наступила долгая пауза, и наконец он ответил:
— Очень хорошо, Долли.
Я опустила взгляд на свою работу, довольная похвалой Альберта и тем, как звучали прочитанные вслух слова.
— Это точно описывает понятие относительности, правда? Мне хотелось, чтобы в статье, помимо мысленного эксперимента и подкрепляющих его расчетов, было хотя бы одно четкое определение, понятное широкой аудитории и подходящее для цитирования.
— Это мудро, Долли. Думаю, это понятие широко распространится.
— Правда? Ты уверен, что в формулировке нет ошибок, Джонни?
Мои теории относительности были весьма просты в своей основе, но само понятие оставалось трудным для восприятия, поскольку совершенно противоречило всему, что было принято в науке до сих пор, и математические расчеты были слишком сложны для среднего ума. Мне нужно было убедиться, что я сумела передать суть.
— Возможно, придется еще немного поиграть с формулировками, но когда пробуешь что-то новое, на этом пути непременно будут ошибки, — рассеянно пробормотал Альберт. В эти дни он часто так говорил. После моей статьи и еще двух, над которыми мы работали вместе, у нас родилось много новых теорий. Между собой мы шутили, что эти работы сами по себе чудо, но еще большим чудом будет, если публика примет их революционные идеи.
— Это верно. — Я пододвинула к нему по заваленному бумагами столу еще два листа. — Взгляни, пожалуйста, напоследок на мои расчеты скорости света и вакуума.
