— Ты хоть понимаешь, как тяжело мне далась эта беременность? Незамужняя, одинокая, без перспектив карьеры — и жду ребенка? Рождение Лизерль изменило мою жизнь. И к добру, и к худу.
Я никогда не говорила с Альбертом о Лизерль так откровенно. Тогда я слишком боялась потерять его. Или Лизерль.
— Да-да, конечно, — ответил он слишком поспешно. Я чувствовала: нет, он не понимает, как беременность повлияла на мою жизнь, он просто хочет примирения и будет говорить все, что я, по его мнению, хочу слышать.
Должно быть, Альберт почувствовал, что его слова не находят во мне отклика. Он снова обнял меня и сказал:
— Долли, пожалуйста, давай после переезда в Цюрих начнем все заново? Любовь, работу, сотрудничество?
Сотрудничество? Альберт знал мои слабые места. Я взглянула в его кофейно-карие глаза. В их мягкой глубине я, клянусь, увидела другое будущее. А может быть, я видела то, что хотела видеть.
Мне очень хотелось сказать «да», хотелось поверить в Альберта, но я не могла позволить себе такого безрассудства.
— Ты обещаешь, что мы снова будем работать вместе? Что в Цюрихе ты найдешь время для проектов вроде тех, которые мы разрабатывали для «Annalen der Physik»? Тех статей, которые принесли тебе такую известность и обеспечили эту новую работу в Цюрихе?
Нужно же было напомнить ему, на чьем горбу он поднялся на те высоты, на которых стоит сейчас.
Он моргнул, но ответил твердо:
— Обещаю.
Верила ли я ему? Не все ли равно? Я получила то, что хотела, — он дал слово, а на большее я не могла и надеяться. Поэтому я сказала:
— Да, в Цюрихе можно будет начать все заново.
Знакомое очарование Цюриха сразу же оказало на меня свое волшебное действие. Аромат кофе и вечнозеленых деревьев, оживленные разговоры студентов, обсуждающих в кафе последние новости дня, и пленительные прогулки по старинным улочкам и берегам реки Лиммат снова сделали меня прежней, молодой и живой. Я стала той самой полной надежд Мицей, какой была в юности, хотя Альберт и не сдержал своего обещания работать над проектом вместе.
Вместо этого общего проекта с Альбертом я неожиданно нашла другую отдушину для своей тяги к науке. По счастливому стечению обстоятельств мы обнаружили, что в нашем доме на Муссонштрассе живет выпускник Политехнического института Фридрих Адлер, который начал заниматься математикой и физикой после нашего отъезда, а сейчас стал ассистентом руководителя программы по физике Цюрихского университета, и его жена Катя Германишская, наполовину литовка, наполовину русская, которая изучала физику в Политехническом институте уже после того, как мы уехали. Мы быстро подружились с этой парой. Мы обедали вместе с ними и с их маленькими детьми, слушали музыку, вели научные и философские дискуссии. Мое удовольствие от жизни стало еще полнее, когда я догадалась о своей беременности, о которой молилась годами. Какое-то время мы и правда жили в том блаженном богемном мире, о котором когда-то мечтали с Альбертом, — правда, мне приходилось заставлять себя не думать о его нарушенных обещаниях по поводу работы.
Но всего через полгода после нашего переезда, когда я уже совершенно освоилась в цюрихской жизни, на горизонте возникла Прага. Престижный Немецкий университет Праги стал зазывать Альберта к себе, предлагая полную профессорскую степень по физике и должность директора Института теоретической физики. Я понимала, что для него это неотразимая приманка. Денег вдвое больше, полная профессура вместо статуса младшего профессора, да еще и должность главы Института теоретической физики — как он мог устоять? И все же я умоляла его не ломать нашу счастливую жизнь в Цюрихе, тем более что 28 июля 1910 года родился наш второй сын, Эдуард. Тет, как мы его называли, с рождения был очень болезненным, подхватывал одну детскую инфекцию за другой и очень плохо спал. Я беспокоилась, как отразится на нем жизнь в Праге, из-за бурной индустриализации приобретшей печальную известность грязного города. Почти год Альберт уступал моим желаниям и отказывался от этой работы, хотя и со все возрастающим недовольством.
Я пыталась смягчить его досаду, расширяя наш мирок: помимо встреч с Адлерами стала устраивать регулярные воскресные музыкальные вечера с профессором Политехнического института Адольфом Гурвицем и его семьей. Мне хотелось напомнить Альберту о волшебстве Цюриха и вновь сблизиться через нашу общую любовь к музыке. Но ничто не могло развеять его мрачное настроение.
Желание получить работу в Праге отвратило его от Цюриха. А из-за того, что я не хотела ехать в Прагу, он стал еще хуже относиться ко мне.
В один из свежих осенних дней, когда холодные лучи солнца отражались в бегущей вдалеке реке Лиммат, по почте пришел большой конверт. Он был адресован Альберту, подписан официальным почерком, а обратный адрес был шведский. Кто мог писать Альберту из Швеции? Я не думала, что его слава распространилась так далеко.
