Я благодарно кивнула, осенила себя крестным знамением и наклонилась к Тету, чтобы пригладить ему волосы. На мгновение я увидел раскрасневшееся от жара лицо Лизерль в постели, и сердце у меня замерло. Это не Лизерль, напомнила я себе. Это Тет, и он будет жить. И у него не скарлатина и не тиф, а самый обычный грипп. Но в то же время я понимала, что не могу больше подвергать детей опасности грязной пражской воды, воздуха и пищи. Из Праги нужно уезжать.
Через три дня после этого ужаса с Тетом Альберт вернулся домой с Сольвеевской конференции в Брюсселе, где собрались двадцать четыре самых ярких ученых Европы. В тот вечер я уделила особое внимание своему внешнему виду. Затем, не упоминая о болезни Тета и стараясь ничем не досаждать, я накормила Альберта ужином и не мешала ему расслабленно отдыхать с трубкой, рассказывая нам с Хансом Альбертом о конференции. С первых дней нашего приезда в Прагу Альберт держался так отстраненно, что теперь было большим облегчением видеть его оживленное лицо и слушать его рассказы. На конференции были все светила физики, о которых мы читали и говорили десятилетиями, — Вальтер Нернст, Макс Планк, Эрнест Резерфорд, Анри Пуанкаре и другие. Но на Альберта произвели впечатление не эти ученые старой школы, а новая группа парижских физиков: Поль Ланжевен, Жан Перрен и знаменитая Мария Кюри, которая сама получила Нобелевскую премию в Брюсселе.
У меня было что спросить о мадам Кюри: она была моим давним кумиром, и я восхищалась научным партнерством, которое сложилось между ней и ее покойным мужем. Именно такие отношения, как я когда-то думала, могли бы быть у меня с Альбертом. Однако его рассказы продолжались час за часом — за эти часы тяжелый кашель Тета мог бы уже заметить даже рассеянный Альберт, — и мое нетерпение росло. Когда минуло два часа, я, уложив Ханса Альберта и зайдя взглянуть на Тета, отважилась наконец задать пугающий вопрос:
— Альберт, как ты думаешь, нельзя ли нам все-таки уехать из Праги? Вернуться в Цюрих или переехать в какой-нибудь другой европейский город с более здоровым климатом?
Он помолчал, и между бровей у него пролегла глубокая морщина.
— Звучит ужасно по-мещански. Я знаю, что Прага не может похвалиться таким комфортом и роскошью, как Цюрих или даже Берн, но для меня это прекрасная возможность. Это довольно эгоистичная просьба с твоей стороны, Милева.
Милева? Кажется, он почти никогда не называл меня Милевой с тех пор, как мы покончили с формальными «фрау Марич» и «герр Эйнштейн» много лет назад в Цюрихе. Подавив обиду на это обращение и на несправедливые обвинения в «мещанстве» и «эгоизме», я сказала:
— Я прошу не для себя, Альберт. Это ради детей. Меня беспокоит то, как Прага отражается на их здоровье, особенно на здоровье Тета. Пока ты был в Брюсселе, мы тут сильно перепугались.
— О чем ты говоришь?
— На прошлой неделе Тету стало очень плохо. Мы подозревали тиф из-за зараженной пражской воды.
— Я думал, ты набираешь воду в фонтане и кипятишь.
— К сожалению, этого недостаточно.
Он молчал. Даже не спросил, как себя чувствует Тет.
Я встала перед ним на колени.
— Пожалуйста, Альберт. Ради детей.
Он смотрел на меня своими темно-карими глазами, а я думала — какой он видит меня? Видит ли он только мое изможденное лицо и оплывшие бедра? Или все же помнит и быстрый ум, и глубокую нежность? Ту Долли, которую он когда-то любил.
Его лицо не выражало ни сочувствия, ни тревоги — только отвращение.
— У меня отлично идет работа в Праге, Милева. А ты просишь меня отказаться от этого.
Альберт резко встал — так, что я отшатнулась и села на пятки, чтобы не упасть. Не подав мне руки, он перешагнул через меня и, направляясь в кухню, бросил:
— Ты всегда думаешь только о себе.
К счастью, возвращение в Цюрих зависело не только от моих неуслышанных просьб. Словно в ответ на мои молитвы, становившиеся уже привычной частью жизни, Цюрих сам поманил Альберта к себе. Наша альма-матер, Политехнический институт, прислала ему предложения работы, от которых он не мог отказаться — место старшего профессора теоретической физики и заведующего кафедрой. Я твердила себе, что не стану поддаваться иллюзиям, но все же надеялась, что возвращение в Цюрих поможет нам восстановить нормальные отношения.
Время, проведенное в Праге, было тяжелым. Тяжелым для организма и психики — моих и детей. Тяжелым для отношений в семье — мужа и жены, отца и сыновей. Обвинение, которое я когда-то высказала в адрес Альберта, — что мы с ним «один камень», но не «одно сердце», — оказалось удивительно точным, что особенно ярко проявилось в негостеприимном пражском климате. Но богемная атмосфера Цюриха наверняка смягчит его, и его черствое, непостоянное сердце перестанет без конца метаться туда-сюда. Можно будет вернуться хотя бы к внешним приличиям. На большее я уже не надеялась.
