– А вот чтоб спокойный был ребенок?
– Спокойный был, так надо мыть… моют, первый день как из больницы привезут – сразу моют в байне. Моют и говорят, меня тоже Анна Яковлевна научила: я тебя мою, бабушка Соломанья[103], как Исуса Христа, рабу Божью, например, Нелиньку, на сон, на покой, на рост, на доброё здоровьё, тьфу, аминь, во веки веков. Три раза надо проговорить. Мою и, когды уж вымою, обкатываю, когды уж… обкатываешь, на последнее, на самое. Три раза этак обкачу и это проговорю всех детей, у меня спокойны были дети.
– Это вы сами делали? Вам никто не помогал?
– Сама, меня Анна Яковлевна научила, старушка…
– А вы еще и кому-то мыли?
– Ну, ходила…
– То есть к вам обращаются?
– Угу. А топерь никто не рожаат. Эти слова как выучила, запомнила, так все и знаю.
– А вот когда дома рожают – вот вы рожали ж одного…
– Ну… я не од… да, Володю-то дома одного я рожала…
– А кто принимал?
– А медичка была у нас.
– А вот он родится маленький, и что? Как его моют или что?
– Сразу моют, бабушка мыла, свекровка, сразу намыла.
– А во что заворачивают?
– А просто занаверты, были приготовлены у меня тут пеленки. Раньше я вот ребят ростила, так у меня не было этих беленьких да хороших пеленочек, всяких юбок мама настригла, свекровушка, своих старых, стареньких, эти мягоньки старенькие, эти сорочки у ей были холщовые домотканые… (д. Мосеево, Вашкинский район, Вологодская область, 10 июля 2002 г., ФА, Vash10-22)
В подобных историях речь идет об авторитете, которым обладали свекрови благодаря знанию лечебной магии, а также о соответствующей компетенции, которую приобретали младшие поколения. Рассказчица отмечает, что она мыла детей и для других семей. Советская официальная медицина использовалась параллельно с традиционными практиками.
Конечно, некоторые замужние женщины не становились матерями, обычно из-за бесплодия, своего или супруга. Бесплодие традиционно считалось знаком несчастной судьбы семьи, результатом порчи или родового проклятья. Были специалисты-целители, которые брались за такие случаи. Чего нет в крестьянских представлениях о материнстве и детстве, так это представления о «святости» материнства и особой ценности детей: подобные представления появляются лишь в советском дискурсе материнства [Юшкова 1937: 28]. Смерть младенцев переживалась как горе, но не как трагедия. Смерть ребенка была предпочтительней его страданий, и если младенец не выживал, считалось, что у него было недостаточно сил [Ransel 2000: 183 – 195]. Первый заговор, который мы приводим ниже, был сообщен женщиной 1908 года рождения; второй – женщиной 1936 года рождения. Их готовность принять смерть ребенка ввиду его страданий и готовность облегчить приближение смерти сложились на основе представлений о том, что срок жизни определяется силами, находящимися за пределами человеческого контроля:
С кладбища песочком посыпят ребеночка, как болеет, скажут:
Мати моя,мать сырая земля,здоровья давайи<ль> себе забирай. (Ж., 1908 г.р., д. Шардонемь, Пинежский район, Архангельская область, 19 июля 1984 г., Pin20-29)
