-- Нет, уж я лучше поеду, -- проговорил Аргонский с кислой усмешкой.
-- Ну, что за глупости! Я тебя не пущу... оставайся...
В порыве великодушия, Кедров долго убеждал его, и тот наконец, сдался...
Когда рецензент лежал уже на диване, закрытый до самого, бритого и сизого подбородка одеялом, Кедров сидел около него на краю постели и тихо, растроганным тоном, говорил:
-- Ты не сердись на меня и забудь все, что я говорил... Ты не знаешь, какая это мука -- любить женщину!.. Говорят, что любовь -- счастье, радость, наслаждение; поэты воспевают ее на разные лады и благословляют. А по-моему, любовь -- это тяжелое, беспрерывное страдание. Она поражает человека, как болезнь. Именно, поражает. "Бог поразил его любовью", -- говорит Гамсун и совершенно справедливо... С тех, пор, как я женился, я не знаю ни минуты, свободной от страдания. Любовь, помимо всех, вызываемых ею осложнений и чувств, сама по себе уже есть страдание, несмотря на взаимность, на обладание любимым существом, несмотря на всю нежность и любовь принадлежащей тебе женщины. А если нет взаимности и говорить нечего... Я смотрю на жену -- и каждый раз испытываю боль и каждый раз спрашиваю себя: что случилось? Отчего мне больно?.. Я как будто постоянно ношу в себе предчувствие какой-то большой, страшной беды, висящей над нами. И это предчувствие, этот страх, эту боль я испытываю даже тогда, когда смотрю на ее вещи. Часто, в ее отсутствии, увидев в шкафу ее платья, я прижимаюсь к ним лицом, целую их и плачу, плачу, Бог весть, о чем... Когда она идет со мной по улице и на нее смотрят мужчины, или с ней кто-нибудь разговаривает -- мое мучение становится нестерпимым, страх сжимает мне горло, я начинаю задыхаться... И тогда, как первобытный человек, я готов схватить ее и унести в какую-нибудь пещеру и там скрыться с ней от всех, завалив вход камнями и землей... Если она куда-нибудь уходит без меня -- мне кажется, что несчастье, которое я постоянно предчувствую, уже совершилось, что все погибло, и я не нахожу себе места и жду ее прихода с таким чувством, как будто вместе с ней должна прийти и моя смерть...
Он на минуту умолк и вытер платком пот, выступивший у него на лбу от волнения. Благодарность к Аргонскому, разбившему все его сомнения и подозрения, вызвала в нем необычный прилив откровенности, которой он как будто хотел отблагодарить рецензента за его благородство. Выворачивая перед ним всю свою душу, он не замечал иронической усмешки, все время не сходившей с лица Аргонского. Волнуясь и почему-то торопясь, продолжал он:
-- Теперь ты можешь понять, что я испытывал вчера, когда ты целовал ее руки, когда вы уехали на Стрелку, оставив меня далеко позади, когда я, сегодня, приехал и увидел тебя с ней и узнал, что ты провел с ней три часа, и что я переживал, когда ты... Впрочем, не будем больше говорить об этом... Я, вероятно, просто больной человек и больше ничего... Спокойной ночи...
Он быстро встал и, сгорбившись, вышел, притворив за собой дверь. Он заметил, наконец, усмешку Аргонского, и ему сразу стало не по себе. Как будто кто-то грязными руками залез ему в душу и оскорбил всю чистоту и святость его любви...
Ольга Викторовна уже спала или притворялась спящей, когда Кедров зашел в ее спальню. Постояв немного около ее кровати и прислушавшись к ее ровному, спокойному дыханию, он тяжело вздохнул н вернулся в столовую, где ему была приготовлена постель. Уже лежа в постели, он продолжал тяжело, прерывисто вздыхать. Он по-прежнему испытывал тоску, страх, распиравшие его грудь, вызывавшие потребность часто и глубоко вздыхать. Объяснение с Аргонским не дало ему полного успокоения. Он все еще почему-то не верил ему, раскаивался в своей откровенности с ним и в простодушии, с которым оставил его ночевать у себя...
* * *
Уже вечерняя заря сменилась утренней, несмотря на то, что был только час ночи. В раскрытое окно сильно тянуло из сада сыростью, холодом летней северной ночи. За окном неумолчно, тревожно-сонно, словно пугаясь чего-то во сне, шумели березы. В комнате становилось все светлее... Задремывая и просыпаясь, Кедров открывал глаза и видел через раскрытую дверь спальни жены кровать и на ней смутные контуры тела Ольги Викторовны, прикрытого голубым плюшевым одеялом. У него сжималось сердце, он чувствовал боль, которую всегда испытывал при взгляде на жену. "Боже мой, что же случилось?" -- спрашивал он себя. И незаметно засыпал, убаюкиваемый сонным шумом берез...
