Ольга Викторовна смущенно улыбнулась, и как бы извиняясь, проговорила:
-- Да, мне ужасно хочется спать... -- И поднимаясь с места, спросила Аргонского: -- вы, конечно, останетесь ночевать? Я велю приготовить вам постель в кабинете...
-- Если позволите, -- сказал тот и вопросительно посмотрел на Кедрова.
Но Кедров смотрел в сторону, сделав вид, что не слышал их разговора и не проронил ни слова.
Ольга Викторовна вышла, шелестя по полу треном платья, и в глубине комнат скоро умолк стук ее каблуков. Кедров взглянул на Аргонского странным, как будто что-то решающим и примеривающим взглядом, потом встал, прошелся по балкону взад и вперед и снова, с тяжелым вздохом, сел на свое место. Потупившись, он проговорил неуверенным, дрогнувшим голосом:
-- Послушай... не находишь ли ты, что твое поведение по отношению ко мне крайне... легкомысленно и... неделикатно?..
Аргонский спокойно, с легким удивлением приподняв одну бровь, посмотрел на него.
-- Я не понимаю, о чем ты говоришь, -- сказал он с пренебрежением, с каким обычно разговаривал с ним.
-- Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю! -- уже с раздражением возвысил голос Кедров: -- Ты привык вращаться в обществе актрис, кокоток и проституток и с порядочными женщинами не умеешь себя держать!..
-- Теперь я начинаю понимать тебя, -- с тем же невозмутимым спокойствием, но уже видимо заинтересованный, проговорил Аргонский, подливая себе в чай коньяку: -- Ты, кажется, ревнуешь меня к своей жене?..
-- Не употребляй, пожалуйста, этого глупого слова! -- вспылил Кедров. Ревность тут ни при чем!.. Я просто хочу сказать, что ты обращаешься с моей женой -- как с женщиной, которую ты совершенно не уважаешь! Этим ты оскорбляешь и ее и меня! Вот и все!..
Аргонский пожал плечами, но ничего не сказал. Он медленно помешивал в стакане ложечкой, как будто раздумывая, как ему отнестись к словам Кедрова -- всерьез, или в шутку... Высказав первую, мучившую его мысль, Кедров, казалось, успокоился и сидел неподвижно, уставившись глазами в синеватые сумерки сада; только дрожавшие на коленях руки выдавали его волнение...
Несколько минут прошло в глубоком молчании. Заговорил первым Аргонский, тихо, спокойно, дружеским тоном, каким он говорил с Кедровым только в отсутствии его жены:
-- У тебя, брат, нервы расстроены, ты, должно быть, не совсем здоров, и оттого так подозрителен. Уверяю тебя, что у меня не было и нет никаких видов на твою жену. Она -- прелестная женщина, и не скрою, очень мне нравится, но не настолько, что бы у меня явилось желание разрушить ваш союз и обременить себя супружескими обязанностями. Ты не можешь заподозрить меня в этом... И потому -- плюнь на эту историю и давай лучше выпьем!.. Неужели ты не веришь своей жене?..
Он налил две рюмки коньяку, чокнулся и выпил. Кедров, не притрагиваясь к своей рюмке, взволнованно, раздраженно возражал:
-- Я действительно не могу заподозрить тебя в желании обременить себя семьей. Это совсем не входит в твои расчеты!.. Гораздо приятней тайком пользоваться чужой женой, оставляя заботы о ней ее законному мужу... И потом, что за вопрос -- верю ли я своей жене! Женщине нельзя ни верить, ни не верить! Ты сам это хорошо знаешь. Тут весь вопрос заключается в том: верю ли я тебе?.. А я тебе не верю!..
Аргонский усмехнулся и снова пожал плечом.
-- У тебя странный взгляд на мужчину и женщину. По-твоему выходит, что женщина -- существо совершенно безвольное, которое отдается каждому, кто только пожелает? Так, ведь?..
-- Ничего подобного! -- возмутился Кедров: -- Женщины очень падки на комплименты, на ухаживанье, в особенности, если долго бывают лишены их. Но принимая ухаживанья, порядочная женщина никогда не думает о том, что это ее к чему-нибудь обязывает. Ей приятно нравиться, приятно поклонение, но она далека от того, что преследует мужчина, поклоняясь ей!..
-- Ты наивен, как ребенок, -- сказал Аргонский, спокойно закуривая папиросу, словно между ними был только дружеский, принципиальный спор и больше ничего. -- Ты слишком идеализируешь женщину...
