Кедров смотрел на них и тоскливо думал о том, что его жизнь изменилась, стала трудной, мучительной, тревожной, чрезвычайно сложной и непонятной. Когда-то и он, вот так же, целовал пальцы жены, и она отвечала ему таким же радостным смехом любви и счастья. Это было всего три года тому назад. Он не переставал ее любить все время, и теперь любил даже сильней, мучительней, глубже. Она же чуть ли не со второго полугодия их женитьбы, перестала искать его ласк, уже не отвечала на них, смотрела на него холодными, чужими, равнодушными глазами, иногда вовсе не замечала его присутствия. Все ее интересы, все внимание сосредоточились на нарядах, на заботе о своей внешности, на том, чтобы нравиться возможно большему числу других мужчин. И кто бы за ней ни ухаживал, будь это самый неинтересный, самый ничтожный человек -- она с удовольствием принимала его ухаживанья, как женщина, изголодавшаяся по вниманию и поклонению и постоянно жаждущая их. Дома же, при муже, она ходила непричесанная, в распущенном халате или матине, всегда зевающая, недовольная, раздражительная, изводящая прислугу мелочной придирчивостью, а мужа -- вечными упреками в том, что ей скучно, что у нее пустое, однообразное, бессмысленное существование, что он погубил ее жизнь...
Кедров тяжело вздохнул и посмотрел на жену. Она сидела на скамье, откинувшись спиной, на перила, склонив голову к плечу. При тусклом, холодном свете немеркнущей ночи лицо ее казалось необыкновенно бледным и глаза неестественно большими. Закутанная до подбородка в черную пелерину, она имела грустный вид озябшего, покинутого ребенка, трогательно беспомощного в своей слабости и грусти. "Может быть, я сам не сумел сохранить ее чувство, укрепить его, дать ему в ней расцвесть", -- уныло думал Кедров; и глядя на жену, он испытывал такую тоску, словно смотрел на нее в последний раз и прощался с нею...
-- Жу-тут!.. -- раздался короткий, шипящий гудок парохода, появившегося вдруг на середине озера и имевшего вид огромного водяного жука, карабкавшегося по поверхности воды с большим трудом, медленно и упорно.
Ольга Викторовна вздрогнула от гудка, зашевелилась, взяла к себе на колени стоявшую около нее на скамье корзинку с земляникой и тихо проговорила:
-- Идет...
Порывшись в корзинке, она выбрала самую крупную ягоду и, показывая ее Аргонскому, спросила, склонив на бок голову и смотря ему в глаза играющим взглядом:
-- Хотите?..
Аргонский потянулся к ее руке ртом и вместе с ягодой схватил губами ее пальцы.
-- Противный! -- вскрикнула Ольга Викторовна, отдергивая руку: -- Вы чуть не откусили мне два пальца!..
Кедров заметил, что колено Аргонского касалось ее колена, и что они оба чувствовали и нарочно длили это прикосновение. Он нервно встал и подошел к самому краю пристани. "Что делать? -- с отчаяньем думал он: -- Господи, что же я должен сделать?.." Падение жены казалось ему близким и неизбежным. Она как будто сознательно шла на это, никого не стесняясь и не думая о последствиях. И он не знал, как предупредить несчастье, боясь оскорбить ее резко и явно выраженным подозрением. Его душили страх и тоска...
Шипя и крутя воду винтом, пароход подполз к пристани и, остановившись, снова дал отрывистый гудок. Студенты с девушкой поднялись и пошли к пароходу. Студент, целовавший ее руку, сел с ней на корме и там обнял ее за плечи; другой остался на пристани, улыбался и кланялся, прикладывая руку к козырьку фуражки.
Аргонский подал руку Ольге Викторовне и помог ей сойти на пароход. Усевшись на носу, она продолжала кормить его земляникой из своих пальцев, вскрикивая, каждый раз, когда он касался их губами.
-- Если бы можно было откусить и проглотить ваш пальчик, -- говорил Аргонский, облизываясь: -- в моем желудке навсегда воцарилось бы райское блаженство...
Кедрова передернуло. "Пошляк!.. И как может ей нравиться этот идиот, это животное, этот... негодяй?.."
Пароход отчалил, повернулся и пошел обратно к вокзалу...
Чай пили на балконе, примыкавшем к кабинету Кедрова. Аргонский снова рассказывал "действительные" случаи из своей жизни. Было совершенно ясно, что он их выдумывает; однообразие же его рассказов указывало на крайнюю скудость его фантазии. Все эти истории давно уже были известны Кедрову, и он не слушал его, занятый своими мыслями. Весь вечер Аргонский говорил один, монотонно, низким, гудящим басом, не понижая и не повышая тона, а Кедров думал о своем и видно было по его лицу, что в нем созревало какое-то решение, которое он намеревался выполнить в этот же вечер.
Ольга Викторовна сидела за столом у самовара, поставив локти на стол и подперев ладонями лицо, и, казалось, не слушала, что говорил Аргонский, а только смотрела ему в лицо широко раскрытыми, как будто удивленно задумавшимися глазами...
В одиннадцать часов Кедров вдруг встал и зашагал по балкону. Решение его, очевидно, созрело окончательно. Ольга Викторовна, выведенная из задумчивости нервностью его шагов, следила за ним испуганными глазами. Он поймал ее взгляд, заставил себя сесть и тихо сказал:
-- Ты пошла бы спать... у тебя совсем сонное лицо...
