Продолжалось наступление в этот период и самой Добровольческой армии. 25 июля 1918 года дивизия полковника М. Г. Дроздовского захватила Кореневскую. Двухнедельные бои за станицу вновь шли с переменным успехом, белые войска понесли большие потери. Это явно ожесточило Дроздовского. Рассказывали, что «однажды в бою под Кореновской к наблюдательному пункту, где находился генерал Дроздовский, привели взятых в плен 200 большевиков и спрашивали, куда их отправить. Были ли это большевики или мобилизованные, как они заявляли, вчера большевиками крестьяне, проверено не было, но генерал Дроздовский, не отрываясь от бинокля, коротко бросил: „В расход!“ — и тогда их принял под своё покровительство начальник конвоя генерала Дроздовского. Тут же у подножья холма началась расправа над пленными. Начальник конвоя приказал им выстроиться в одну шеренгу и скомандовал: „Ложись!“ Затем долго ровнял их, чтобы головы всех расстреливаемых были на одной линии, и по очереди выстрелом в затылок из винтовки убивал лежащего. На соседа, ещё живого, брызгали кровь и мозги, но начальник конвоя штыком заставлял его подползать к убитому, выравнивал его голову, убивал и переходил к следующему. Забава эта продолжалась два часа. Расстрелянные лежали ровно, как на последнем параде». Это был третий случай массовых расправ летом 1918 года со стороны дроздовцев. Общее количество жертв Дроздовского в них превышало 2 тыс. человек.
Не менее драматичными были и последующие занятия населённых пунктов белыми войсками. Так, 10 августа 1918 года казачий отряд полковника С. А. Соколова вместе с осетинским отрядом напал на Владикавказ, выбив оттуда большевиков, после чего начались грабёжи в городе и близлежащих ингушских хуторах. Общее количество жертв точно определить сложно, т. к. Владикавказ занимался белыми частями неоднократно и есть определённая путаница между этими событиями.
26 августа под контроль белых войск переходит Новороссийск. Военным комендантом города был назначен генерал А. П. Кутепов. Большое количество в городе пленённых красноармейцев и матросов с затопленного Черноморского флота определило уровень террора. Вскоре о кутеповских репрессиях в Новороссийске знали практически все на Северном Кавказе. «Кошмарные слухи о жестокостях добровольцев, об их расправах с пленными красноармейцами и с теми жителями, которые имели хоть какое-нибудь отношение к советским учреждениям, распространялись в городе Сочи и в деревнях. Случайно находившиеся в Новороссийске в момент занятия города добровольцами члены сочинской продовольственной управы рассказывали о массовых расстрелах без всякого суда и следствия многих рабочих новороссийских цементных заводов и нескольких сот захваченных в плен красноармейцев. Расстрелы эти производились днём и ночью близ вокзала, на так называемом Цемесском болоте, где осуждённые административным порядком рабочие и красноармейцы сами себе приготовляли могилы… На улицах города среди белого дня расстреливались или, вернее, просто пристреливались оставшиеся в Новороссийске после потопления черноморской эскадры матросы. Достаточным для расстрела поводом служил выжженный порохом на руке якорь или донос какого-нибудь почтенного обывателя о сочувствии того или другого лица большевизму».
Схожие данные о событиях в городе зафиксированы и в других мемуарах, в том числе журналистом, ранее писавшим о красных репрессиях в Архангельске, Г. Виллиамом:
«Бурачёк помолчал, потом опять начал рассказывать.
— Прогнали красных, — и сколько же их тогда положили, страсть господня! — и стали свои порядки наводить. Освобождение началось. Сначала матросов постращали. Те сдуру и остались: „Наше дело, говорят, на воде, мы и с кадетами жить станем…“ Ну, всё как следует, по-хорошему: выгнали их за мол, заставили канаву для себя выкопать, а потом — подведут к краю и из револьверов поодиночке. А потом сейчас в канаву. Так, верите ли, как раки они в этой канаве шевелились, пока не засыпали. Да и потом на том месте вся земля шевелилась: потому не добивали, чтобы другим неповадно было.
— И всё в спину, — со вздохом присовокупила хохлушка. — Они стоят, а офицер один, молодой совсем хлопчик, сейчас из револьвера: щёлк! — он и летит в яму… Тысячи полторы перебили…
Старший сын улыбнулся и ласково посмотрел на меня:
— Разрывными пулями тоже били… Дум-дум… Если в затылок ударит, полчерепа своротит. Одному своротят, а другие глядят, ждут. Что-то отдельное!
— Добро управились, — снова заговорил Бурачёк. — Только пошёл после этого такой смрад, что хоть из города уходи. Известно, жара, засыпали неглубоко. Пришлось всем жителям прошение подавать, чтобы позволили выкопать и в другое место переложить. А комендант: „А мне что, говорит, хоть студень из них варите“. Стали их тогда из земли поднимать да на кладбище.
