Первые колхозы появились ещё во время Гражданской войны — редко от желания строить новый мир, чаще от нищеты и безысходности, да ещё в поисках кредитов и льгот. У них было много форм: сельскохозяйственные кооперативы, артели, коммуны, товарищества по совместной обработке земли — и ещё больше разновидностей, поскольку никто толком не знал, что обобществлять, как обобществлять, как работать и как распределять продукцию и полученный доход.
Зато имущественный состав колхозов показывает, что найдена наконец правильная форма организации бедноты… По сути, колхоз — это видоизменённая община, с той разницей, что земля не делится по хозяйствам, а обрабатывается сообща.
После окончания войны колхозы стали распадаться — в общем-то, нормальное явление. Те, кто шёл туда выживать, отправились обратно на собственный двор, другие решили попытаться воплотить старую мечту о вольном хлебопашестве, о «мужицком рае» без помещиков, горожане вернулись в города.
Наконец, сыграл свою роль и традиционный советский административный хаос. На местах декреты читали по-своему. Одни местные власти понимали НЭП как временное отступление, а другие — как полный крах социалистического строительства. И тогда, бывало, колхозы попросту разгоняли «сверху», даже успешные, — поигрались, и будет, нечего баловаться, даёшь хозяина! Да и коррупция не подкачала — большие поля обанкротившихся колхозов так удобно было передавать арендаторам, которые одновременно приобретали осиротевшие машины и инвентарь.
Казалось, этот эксперимент обречён и государство если и поддерживало колхозы, то скорее из пристрастия к социалистическим формам хозяйствования, чем из реального интереса. Какую-то продукцию они все же давали, а пара миллионов кредита погоды в экономике не делала. Но на деле оказалось не совсем так — сочетание надежд на лучшую жизнь и насущной экономической безысходности заставило наиболее предприимчивых крестьян вновь прибегнуть к этому средству спасения от нищеты.
Так что многие колхозы всё же выжили, а вскоре начался новый рост, старт которому дал неурожай 1924 года и его следствие — очередной голод.
Были здесь и свои «маяки на вершинах» — может быть, меньше производственные, а больше социальные, но ведь государство-то и искало в первую очередь социальную форму организации крестьянства. Если в хороших совхозах крестьян привлекал высокий уровень организации производства, то в больших сильных коммунах — не только трактор, племенной бык и сортовые семена, но ещё и школа, лечебный пункт, клуб. В некоторых отдельных хозяйствах даже стариков и детей содержали на общественный счёт.
Кроме неустойчивости, колхозы были ещё очень маленькими и бедными. В 1927 году на каждый из них приходилось примерно 12 дворов, 6–7 голов крупного рогатого скота, 9–10 овец, 4 свиньи и 3–4 лошади. На 100 десятин посева у них приходилось 13,6 лошадей (у единоличников — 18) — правда, эта цифра в реальности несколько иная, потому что во многих районах пахали на волах.
Но было у них одно колоссальное достоинство — эти мелкие, бедные и неумелые хозяйства реально кооперировали бедноту! Так, в 1927 году колхозы объединяли 65,6 % безлошадных, 26,3 % однолошадных, 6,5 % двухлошадных и 1,5 % трёхлошадных хозяйств, притом, что безлошадных в стране было около 28 %.
Итак, форма была найдена, направление реформы определено, дело за сроками. О сроках же гремели дискуссии. На Всесоюзном совещании представителей колхозов в феврале — марте 1925 года часть делегатов, под предводительством руководителя украинского Сельскосоюза Полянского, стояла за форсирование коллективизации, другие, как тот же Каминский, считали, что мелкое хозяйство продержится ещё десятки лет. Бухарин вообще отодвигал колхозы на обочину развития.
В октябре 1927 года состоялся пленум ЦК, который принято считать отправной точкой коллективизации. И это так и есть. В огромной резолюции «О работе в деревне» подводился итог предшествующему периоду восстановления и развития сельского хозяйства и давалось направление дальнейшей работы.
К 1927 году в общем и целом закончился послевоенный восстановительный период. Определилось состояние советской экономики и перспективы её развития. Власти СССР бодро рапортовали об успехах — это было нетрудно, достаточно выбрать наиболее благоприятные статистические показатели, а из них — самые высокие цифры. Впрочем, о реальном состоянии экономики тоже говорили открыто, опуская лишь выводы и подменяя их «задачами социалистического строительства».
А состояние экономики было катастрофическим. В результате политики НЭПа удалось кое-как восстановить то, что имела Российская империя, — но и только. Сил на развитие уже не набиралось, более того, и перспектив не просматривалось. Радостные репортажи маскировали такие неприятные вещи, как износ основных фондов — ещё несколько лет, и промышленность начнёт попросту рушиться. Если что и рухнет скорее, чем промышленность, так это железные дороги, число аварий на которых приближалось к критическому пределу.
