Неприятным сюрпризом стала и «несознательность» селян. Вопреки описаниям народного характера, у них не оказалось склонности к работе на общество — даже за плату! Нет, они всё понимали и даже говорили правильные слова, но на практике в русской деревне своё обрабатывалось более-менее старательно, общинное — хуже, а общественное — кое-как Без надсмотрщика мужик на чужом поле не работал, а изображал видимость. А для присмотра за работами нужны были толковые управленцы, чудовищный дефицит которых Советская Россия испытывала с первого дня.
Тем не менее назвать эксперимент провальным нельзя даже при самом недобром к нему отношении. Совхозы существовали — тихо, незаметно делали своё дело в глубине воюющей страны. Так что никаких образцовых хозяйств не вышло, а в сравнении с помещичьими имениями большей частью получилась образцовая бесхозяйственность.
Но все же в 1922–1923 годах 5 из 33 сельтрестов (объединений совхозов) оказались прибыльными. На следующий год их число удвоилось, а затем начался очень быстрый рост.
С этого момента можно было утверждать, что эксперимент оказался успешным. Совхозы доказали, что они способны быть рентабельными — а значит, имеют право на существование, несмотря на всю неотлаженность механизма социалистического сельхозпредприятия.
Но чем дальше, тем больше становилось ясно: совхозы, при всей своей уникальности и нужности, не решали главной проблемы будущей аграрной реформы — как быть с крестьянином-бедняком?..
С введением НЭПа произошло то, что и должно было произойти. Нэпманы проявили нешуточную деловую активность, но только в одной области — в торговле, и принялись активно захватывать рынок.
Из резолюции XIII съезда ВКП (б) «О кооперации»:
Товары кооперативам приходилось брать в кредит, да и продавать в кредит, а «кредитная игла», тем более двойная, — это очень мало радости. Дисциплины в стране нигде и никакой, платят плохо, если вообще платят. Руководители промышленности стенают в один голос: нужны наличные деньги, нужен быстрый оборот.
Чтобы уменьшить кредиты, надо увеличивать собственные средства кооперации, а значит, привлекать туда зажиточных крестьян. И сразу же вставал вопрос о кулаке: позволять ли ему вступать в кооператив? С одной стороны, у него: а) больше денег, с одной голью кооперацию не поднимешь; б) «связанный» в кооперативе, он менее опасен, чем находящийся в свободном плавании; в) кулаками на селе называют всех, кто хоть чуть-чуть поднимается выше среднего уровня.
Как прямо сказал Сталин:
А как воровали! Впечатляет даже по нынешним воровским временам.
Тем не менее дело шло. На 1 июля 1924 года в стране насчитывалось (насколько тогдашняя статистика вообще могла что-то подсчитать) 19464 потребительских общества, объединявших 3284 000 членов. В сельхозкооперации число обществ было больше (на 1 октября — 35 тыс. кооперативов), а народу они объединяли меньше (2700 000). Правда, радоваться особо не приходилось, поскольку до войны кооперативы объединяли 12 млн хозяйств.
Хуже было другое: кооперация жила всё же в основном не на собственные средства, которых по маломощности не имела, а на казённые — просто государство, заинтересованное в её развитии, закрывало на это глаза.
По официальным данным, к 1927 году кооперацией в СССР были охвачены 30 % хозяйств… Точнее, с учётом тогдашней статистики и соцзаказа можно сказать: не более 30 % хозяйств в 1927 году состояло в кооперативах, причём чем беднее двор, тем меньше для него толку было от этой системы. Смысл в кооперативах, конечно, имелся — но та цель, ради которой они поддерживались государством: объединение маломощных производителей, — достигнута не была. Так что и кооперация практически не помогла решению главной проблемы российского сельского хозяйства: куда девать бедноту?
Кто идёт в колхоз? Среднее самостоятельное, зажиточное, «справное» крестьянство? Достаточно мельком ознакомиться с делом, чтобы сказать: нет, конечно! Идёт деревенская беднота, организуются деревенские (и городские) пролетарии и полупролетарии, те, у кого хозяйства почти нет, кому не хватает в одиночку ни скота, ни орудий, ни средств завести хозяйство…
