Власть билась в сетях налоговой политики, как заяц в силке. Сделаешь налог больше — он будет правильным для крепких крестьян, но станет губить бедные хозяйства. Уменьшишь — бедняки, от которых экономике никакого толку, выживут, зато середняки уплатят гораздо меньше, чем могли бы. Чуть промахнёшься с прогрессивными ставками — зажиточная часть деревни начнёт сокращать производство. Кроме того, в условиях товарного дефицита налог выполнял ещё и специфичную, но очень важную функцию: необходимость найти деньги на его уплату заставляла крестьян вывозить хлеб на рынок вместо того, чтобы сложить его в амбары.
Естественно, добровольно налог мало кто платил. По сёлам снова пошли продотряды, всё с теми же методами, что и в войну.
Поскольку облагать такие разные хозяйства одинаковым налогом — значит либо быть вопиюще некомпетентными, либо, что вернее, получить взятку от первого хозяина и распределить часть его платежей на остальных. А второе следствие — что бедняцкое хозяйство продадут за недоимки, ибо что тут вообще облагать?
И даже если финансист был честен — то попробуй разберись в этом ежегодно меняющемся дурдоме, особенно с учётом того, что образование у налоговиков едва ли было больше, чем у прочих совслужащих, т. е. хорошо, коли хотя бы среднее…
Доходы с экспорта тратились на покупку за границей того, что не производилось в стране. Всего — от станков до лопат.
Заграничный товар был, во-первых, дорог, а во-вторых, абсолютно не решал проблемы. Нечего обогащать западных производителей, надо проводить индустриализацию, а провести её можно только на деньги, взятые у крестьян, — другого источника средств в стране попросту не существовало. Нэпманы не спешили почему-то вкладываться в производство, превращать страну в экономическую колонию тоже не очень-то хотелось, поэтому приходилось снова и снова нажимать на мужика. Но вся беда в том, что у самого лучшего гражданина и патриота нельзя взять больше того, что он может дать. В это и упёрлось дальнейшее развитие страны.
Не может стать промышленно развитым государство, 90 % населения которого ковыряются в земле с той же технологией и теми же урожаями, что и тысячу лет назад. В первую очередь потому, что индустриализация завязана на прибавочный продукт сельского хозяйства. Если десять селян с трудом кормят одного горожанина — у такой страны для роста городов не будет ни людей, ни продовольствия, ни денег…
Земельный кодекс РСФСР 1922 года сохранил основные принципы Закона о социализации земли. Крестьянин мог пользоваться причитающимся ему наделом как угодно: остаться в составе земельного общества, уйти на хутор, выделиться на отруб или же войти в артель или колхоз. Вроде бы те же условия, что и после Столыпинской реформы — а результаты совершенно другие. После революции реформа, наконец, пошла. В сознании людей хутор и отруб становились предпочтительнее земельного общества. И нетрудно понять, почему.
