– Пока, дорогой товарищ, я до этого – не дорос, не дозрел… Да и то правда – некогда мне рассиживаться на собраниях. Кто ж за меня будет махать топором, ежель я подамся в краснобаи?
На что однажды один ретивый райкомовский уполномоченный, которых после войны уже нарекут «толкачами», на его очередной отказ вступить в ряды ВКП(б) раздраженно высказал ему:
– Однако ж ты, Мастак, как я погляжу – размазня на постном масле… Не понимаешь, в какое время живешь! Гляди, не пожалей…
– Нет-нет, пока, говорю, до этого я еще не дорос, не дозрел, – гнул свое отец, замороченный темными намеками прилипчивого наставителя.
Но, как Мастак ни упирался, ни упрямился, а задвинули-таки его в председатели. Правда, с оговоркой по его настоянию – с записью в протоколе общего собрания: «временный».
Так не по своей воле его отрешили от любимого дела: с утра до вечера, в жару и стужу махать топором да перекатывать бревна, как карандаши. Двумя годами ранее за строительство «образцовых» коровника и конюшни новинский мастак как бригадир плотницкой бригады на областном слете ударников в городе Ленинграде был премирован патефоном Первого гатчинского завода с тремя пластинками в придачу: «Дударь, мой дударь» в исполнении Ольги Ковалевой, на обороте – задорная плясовая: «Эх, загудели, заиграли провода, мы такого не видали никогда»; вторая, на двух сторонах: «Шотландская застольная «Выпьем, ей-Богу, еще!»; и третья была полностью посвящена Первому Маршалу СССР Василию Константиновичу Блюхеру. Герою гражданской войны, прославившемуся в 1918 г. походом Уральской армии, за что был награжден орденом «Красного Знамени» № 1; начдив 30-й и 51-й стрелковых дивизий при обороне Каховского плацдарма и штурме Перекопа; в 1921–22 г.г. Главком Народной революционной армии Дальневосточной республики (оказывается на заре СССР и такая была республика); в 1929–38 г.г. командовал Особой Дальневосточной армией. Все это было подробно рассказано в записи на пластинке; на обороте – боевой марш в честь прославленного командарма: «Бейте с неба, самолеты, в бой ведут большевики!»
И этот марш стал для новинских мальчишек того времени любимой песней – уж больно она задорно горлопанилась и шлепко топалось под нее босыми следами…
После того, как
Надо было готовиться к весеннему севу – пахать-боронить, а изморенных донельзя, облишаенных лошадей нещадно косил страшный двойной мор: сап с мытом. На деревню был наложен строжайший карантин, по которому – ни выехать, ни въехать не моги в Частову-Новины…
И первым председательским декретом нового «преда», по прозванью Мастак, было не написание приказа-постановления, а собственноручное, безо всяких с кем-либо утрясок, изготовление «образцовой», а по-другому он ничего не умел делать, капитальной газовой камеры на два стойла для лечения заразных лошадей горячими парами желтой серы: во внутрь заводилось больное животное с выводом головы через брезентовый рукав на улицу. И уже к весне покончили со страшным злом, а с ним был снят с деревни и позорный карантин…
Из песни слов не выкинешь: не лучшим было и прошедшее лето. От зачумления людей революционным «зудом» Частова-Новины недосчиталась трех не последних мужиков. И первым пал длинноногий, как журавль, Яков Прокофьев, по-деревенскому прозванию: Бело-Красный, а можно и Красно-Белый. Бывший кавалерист Белой и Красной армий, заупрямившийся в свое время со всеми вместе, чохом «дружно» вступить в колхоз, а стало быть и встать в первые ряды «ворошиловцев». Может, так бы и сталось. Одумался бы гордый упрямец и вступил бы по доброй волюшке в колхозные чертоги, куда ж деваться человеку, как загнанной в засеку лошади, если, куда ни глянь, куда не ступи, будто в песне: «Все кругом – колхозное, все кругом – твое!» И тут же, про себя, язык – твой враг сам по себе талдычит: «Только не свое и не мое…»
