Но он сам подторопил свою планиду-злодейку. Как-то перед Ивановоднем, после воскресного чая-полдника с черничными сканцами, выкатился из-за стола с «поющим» самоваром в своих неизменных светло-зеленых шароварах, по-домашнему, на босу ногу, в новых берестяных ступнях искусной поделки местного овчаря Ивана Наумыча, чтобы освежиться на божьей благодати свежим воздухом, сдобренным лесным духом. И вот эдак форсистым гоголем огляделся новинский Бело-Красный журавль и видит такую картину. По всему Козляевскому краю новинской улицы, заросшей гусиной травкой, на которой не страшно поваляться и в белой рубахе, вперившись гляделками в предвечернее, в паутинной поволоке небо, издивляются его однодеревенцы, а в понимании лихого кавалериста – «насчастная пехота». Старухи же, так те крестились, словно перед кончиной света, и было отчего издивиться и перекреститься новинским аборигенам. Со стороны заоколичного леса Борти (видно, в кои-то годы здесь новопоселенцы верховья промышляли бортничеством), будто бы с поля выплывала огромная светло-мышастая корова-барка с отвислым грузным выменем, которым, казалось, сердечная, вот-вот заденет за шишаки ельника. На наеденном круглом боку отчетливо виднелось клеймо из больших синих букв, которые сипло считывал, выказывая каков он грамотей, старый бобыль Ероха, не знамо откуда прибившийся к деревне, обитая по-над речным кряжем в старой покинутой бане, приспособленной себе под «берлогу»:
– Сы Сы Сы Ры… (вот и догадайся, что за зверь светло-мышастой масти крался к деревне из «Гнилого угла»?)
И тут Бело-Красный, а можно и – Красно-Белый, бывалый рубака всех последних войн, зычным голосом внес ясность:
– Пехота, не дрейфь!.. Это, православные, дирижабль летит! – И зло сплюнув, съязвил, скорее по привычке, чем для чужого длинного уха: – Ишь, раскатывается по небу букашками-таракашками партейная неработь.
И верно, вместо вымени в подбрюшье «коровы-барки» висела корзина, из которой выглядывали, похожие на грибы, какие-то человечки. помахивая ручонками с флажками.
– Ох, уж эти большевички! – продолжал негодовать бывалый рубака. – Ишь, раскатываются по небу себе в удовольствие, а то, что на земле лошади мрут от заразы, им хоть бы хны!
Эти слова были кем-то услышаны и доложены куда следует в свободном пересказе: Бело-Красная долговязая калягань прилюдно обзывал, мол, отважных большевиков «букашками-таракашками».
Так строптивый Яков Прокофьев, стоявший грудью за царя-батюшку в первую мировую войну, в революцию занял сторону большевиков, в гражданскую махал шашкой направо и налево сперва за «белых», затем «красных», потом снова за «белых», и снова за «красных», из-за вздорного характера, по простоте своей укатил, будто в ночное, в недобрый час на «бешеном воронке» в Никуда, с концами оставив на краю деревни Козляевского края в крашеном доме чернявую жену Веру из плодовитого древа Жуковых Аристовского края – сестру пятерых братанов и мать пятерых детей, мал мала меньше. А его форсистые кавалерийские светло-зеленые шаровары, оправленные в межножье мягкой шевровой козьей кожей цвета чистого песка новинской натоки, по боковым швам окаймленные яркими желто-оранжевыми с коричневым оттенком шафрановыми лампасами, украсили задницу начальника районного ОГПУ…
Вдогон Бело-Красному оракулу прокатились все на том же «бешеном воронке» вскоре и Никитины: медвежатый отец Матвей-Молчун и его женатый рослый красавец сын Николай, который от Бога был еще и заядлым лошадником. Он и в колхоз-то вступил только из-за своего холеного жеребца Циклона, обобществленного закоперщиками новой «жисти» на разжив-почин свежеиспеченного колхоза… Боялся, что тот попадет в чужие нерадивые руки. И златогривый любимец погубил своего бывшего хозяина в его новой ипостаси. При его безмерной могуте и необузданной страсти продолжения рода лошадинного он оказался не по силам лягливой кобыленке Вербине с расхристанного подворья бывшего новинского предкомбеда Арси-Беда. Колхозный конюх Матюха Сидоркин будто в воду смотрел на той лошадиной «сварьбе», упреждая своего старшого по конюшне, вознамерившегося вывести, через посредство бедняцкой кобылы, «чисто колхозную породу»:
– Миколай Матвеич, што ты задумал – пустая затея. От этой лядащей животины ждать приплода, все едино, как от вербы яблок…
И верно, чагривая, темно-пепельной крапленой масти вскоре, после покрытия жеребцом Циклоном, понеслась выкидышом. И вся вина за эту ущербную для колхоза пагубу легла на молодого завконефермы Николая Никитина – за его «родственные связи» с производителем Циклоном. Ясное дело, что тут таился какой-то враждебный кулацкий подвох.
И укатали новинского красавца-лошадника его благие помыслы – вывести Особую колхозную породу лошадей – по вымощенной дороге в ад… Переворачиватели мира не посчитались, что жена Николая Матвеевича, как порука мужу, была деревенской учительницей, вразумляла начальной грамоте их же нечесанных неслухов. Нет, не посчитались! Это случилось летом – на Казанскую. А после Покрова, темной ночью, укатали из деревни и его медвежатого отца.
