– Приехали, братушки, – все так же потерянно бормотал возница. – Дороженька наша долго вилась, да только к черту на рога явилась…
Так оно и было. Впереди – широченная река с рухнувшим мостом. А позади тракт-улица, как полая вешняя река, ярясь от буйства и собственного бессилия что-то изменить, отдавшись стихии, на глазах вспухала от напиравших новых и новых машин, повозок и обезумевших от страха и усталости людей.
По беспорядочной лавинной автоматной трескотне, перекрывшей нечастые хлопки гранат и винтовочные выстрелы, было слышно, как неприятель уже рвался с окраинных улиц к Старому Граду.
В небе послышался нарастающий самолетный гул. Пару разномастных сразу забила дрожь, засвербило в сопатках, будто им сейчас шибануло в храпы смрадом паленины. В день, когда их таврили каленым железом, бомбили формировочный лагерь – вот и запомнился им самолетный гул.
Из-за белых облаков, плывших над голубыми куполами заречного монастыря, стали выныривать юркие «мессеры», с которых не спускал глаз мальчик.
– Дядя, гляди, гляди… летят! – будто по большому секрету зашептал он вознице.
– Вижу, Виташка, вижу, – тоже, как «по секрету», тихо ответствовал боец, зачем-то нахлобучивая глубже на голову побелевшую от соли пилотку, будто она могла защитить от пули или осколка.
– Возду-ух! – зычно гаркнул все тот же, весь перебинтованный, боец-верзила. Он сорвал с плеча винтовку и, зажав ее между колен, передвинул затвор. И с одной руки, прицельно пальнул в промахнувший над головой «мессер». – Язви вашу душу!.. – негодовал он, перезаряжая винтовку.
Укрыться было негде, и люди тут же повалились плашмя на мостовую. Выскакивавшие из автобусов и грузовиков подлезали под их днища.
За первой волной пронесшихся низко над площадью, гукающих «мессеров» этажом выше летели «юнкерсы», по-шмелиному натруженно гудя. Боец снова уставился в небо, и все так же, как последнюю молитву, шепча:
– Щас, Виташка, щас… Ежель те быстрые птахи только поплевались огненными семечками на головы живой ромоде, то эти, обожравшиеся вороны, щас какнут громы в людское сонмище.
– Дядя, дядя… уже и какашки летят! – подхватывая слова возницы, зачастил мальчишка, видя, как от тяжелых самолетов стали отделяться черными поленьями бомбы.
Под остужающий душу надсадный вой на площади, устланной людской плотью, грохнули первые разрывы. Было призатихшие колокольные звоны вновь ожили, загудев тревожным набатом…
– Дядя, дядя, – наконец заплакал мальчик, тормоша возницу. – Дядя, гляди: чей-то папка-то упал. – Перед всхрапывающими мордами лошадей лежал на мостовой огромным крестом боец-верзила. Раненая рука его была по-боевому откинута наотмашь, в другой – навсегда зажата винтовка.
Люди, кто уцелел, еще сильнее прижались к земле.
Лошади же, наоборот, как по общей команде, все разом вздыбились. Им, лошадям, не в пример людям, сейчас хотелось стать журавлями – взмыть в небо и лететь, лететь в свободной выси, пока не отыщется новая земная твердь, где не ступала бы нога человека. И они, лошади, улетели бы журавлями в небо, но их удерживали пеньковые постромки.
И тут с возницей что-то стряслось. Он со всего плеча жахнул кнутом по спинам шалеющих разномастных, чтобы не дурили, а то ишь что надумали: улететь с грешной земли без своего заботника.
– Не выйдет, маткин берег, не выйдет! – заорал боец не своим голосом – то ли на рвавшихся из упряжи лошадей, то ли на родное небо, ставшее ему перевертышем. Нахлестывая неуловимыми движениями на левую руку петли вожжей, он крикнул мальчишке:
– Виташка, держись за дядьку Матюху, как за папку!
Чубарый вдруг почувствовал, как ему опалило губы. Будто их кто прижег раскаленным жигалом. Поэтому-то он и не узнал матюхинской руки, обычно мягкой к вожже. Словно кто-то другой – коновал Артюха! – немилосердно сворачивал ему шею в бараний рог… И только от повторного удара кнута он пришел в себя: разглядел перед собой образовавшийся каким-то чудом неширокий прогал в людском повале. В него-то, а затем между шапками деревьев, через шпалеру низкорослого кустовья и рванула подхлестнутая пара разномастных.
Повозку с ранеными сперва вынесло на парковый газон. Застланный сизым дымом, он казался полноводным озерком, и повозка как бы катила по его дну. Потом, спрямляя путь, промахнули по благоуханной клумбе, на которой только чудом не опрокинулись. А лошади, уже совсем ошалев, подмяли невысокую прихотливую деревянную городьбу и, как на каменную стену, с храпом налетели на большой фанерный щит «Доски почета». С хрястом повалили ее, и колеса фуры прокатили по бравым лицам ударников-стахановцев. Среди них был и новинский завконефермой Илья Брага. Только навряд ли разномастные и их возница разглядели своего знатного однодеревенца…
