ее повседневной работы. Терри… я вообще не хотел, чтобы она летала, но она
только и мечтала попробовать. Я все равно учил Мэтта и Лисс, так что взял и ее.
Она была хороша. Хороша и абсолютно бесстрашна. Делала сумасшедшие трюки, и я все ждал, что она свернет себе шею, но Бог миловал. Она даже пальцев
никогда не ломала. Потом родилась Тесса, и я уперся. Я запретил Терезе летать, запретил ей даже к аппарату подходить, – лицо Анжело исказилось в
иронической усмешке. – Терри рвала и метала, умоляла меня, но я хотел показать
ей, кто в доме хозяин. Никаких полетов… Она должна была остепениться и
растить моего ребенка, как приличная жена.
- Анжело… слушай…
- Нет, это ты слушай, Дэйв. А когда Тессе было десять месяцев, Терри
превратила в кашу мою машину и себя заодно, потому что ей нужны были
скорость, опасность и адреналин. Я отстранил ее от полетов, и она начала
выжимать девяносто миль на шоссе, где, в отличие от аппарата, другим людям
наплевать на безопасность.
Анжело смотрел в огонь, и Томми гадал, что он видит в языках пламени.
- Дэйв, парень, нет смысла защищать того, кто не хочет твоей защиты.
Дэвид молчал. Лицо у него было такое же застывшее и отвердевшее, что и у
Анжело. Потом он поднялся, отворачиваясь от камина.
- Что ж… здесь есть, о чем подумать. Но мне ведь не должно это нравиться, правда?
Анжело положил руку ему на плечо.
- В том и дело, парень. Боюсь, что должно.
Больше Дэвид ничего не сказал, но, уезжая в Сан-Франциско воскресным
вечером, оставил Лисс у Сантелли без всяких протестов.
А на следующий день Томми впервые серьезно упал.
В процессе обучения и тренировок он срывался сотни раз. На его долю перепало
все положенное молодым гимнастам количество синяков, ожогов, ссаженных
коленей и потянутых мышц, и он всегда относился к ним, как к чему-то само собой
разумеющемуся. Даже тихонько гордился, что не обращает внимания на эти
мелкие досадные травмы. Но случившееся стало для него ужасной
неожиданностью.
Томми делал простое сальто и даже соприкоснулся с Джонни пальцами, и тут в
глазах потемнело. Почувствовав, что летит вниз, он в последних проблесках
сознания попытался свернуться и с содроганием понял, что тело не слушается.
Потом был сильный удар и темнота.
В носу поселился резкий горький запах. Томми поперхнулся, закашлялся и
открыл глаза. Мокрое лицо холодило. Джонни сидел рядом и держал у его
ноздрей открытый пузырек нашатыря. Под спиной был твердый пол. Лицо Марио
размытым кругом маячило за плечом Джонни. Оттолкнув руку с нашатырем, Томми сел.
- Что случилось? – пробормотал он.
- Похоже, ты потерял сознание, – сказал Джонни. – Я сперва решил, что ты
промазал, а потом увидел, что ты не группируешься, а наоборот. Господи, как ты
меня напугал… Я думал, ты свалишься прямо на голову!
- Подай полотенце, Лисс, – Марио снова протер ему лицо. – Давай-ка, Везунчик, выпрямись. Где-нибудь болит?
Томми попробовал подвигаться.
- Вроде нормально… Я… ой!... кажется, ребра ушиб. А так нормально.
Тело снова свело спазмом ужаса.
- Ты нас всех перепугал, – в голосе Анжело звучала непривычная мягкость. – Ты
мог сломать шею. Я уж было решил, что ты ее в самом деле сломал. Марио
правильно сделал, что прозвал тебя Везунчиком.
- Все так быстро случилось, – выговорил Томми. – Все было нормально, а потом в
глазах почернело. Хотел сгруппироваться и не смог.
- Будешь должен свечку Святому Михаилу, – Лисс робко тронула его за руку. –
Вот так гимнасты и убиваются.
Томми вдруг понял, насколько потрясенными они выглядят. Опасность в самом
деле была так велика? Они в самом деле так за него переживали? И только-
только он успел проникнуться всеобщим теплым отношением и неожиданно
бурным проявлением чувств, как Анжело резко скомандовал:
- Так, хватит. Он не пострадал. Мы не будем весь день рассусоливать, что могло
случиться. Лисс, лезь наверх и помни, пожалуйста, что ловитор здесь я. Ты все
равно хватаешься. Держи руки при себе, а как их поймать – это моя забота.
Лисс пошла к лестнице. Марио жестом отправил Томми следом.
- Ты знаешь правило. Если не получилось, иди наверх и делай снова.
Томми качнул головой.
- Не могу. Меня еще трясет.
- Именно поэтому, Везунчик.
- Как скажешь, – Томми кое-как встал на подгибающиеся ноги и побрел к
лестнице.
Во рту сделалось гадко.
- Что-то мне… – начал он и едва успел добежать до уборной.
Марио сунул ему полотенце и с мрачным видом стоял рядом, пока Томми – по
своим ощущениям – выкашливал все внутренности. Когда рвота наконец
прекратилась, он вцепился в фаянс и выговорил:
- Лучше я сделаю перерыв. Если полезу наверх, снова упаду.
- А если не полезешь сейчас, не полезешь никогда.
Глаза Марио светились ледяным спокойствием, его рука на локте Томми больше
не поддерживала, а сжимала.
- Я бы понял, если бы ты ударился головой. Небольшое сотрясение, бывает. Но
головой ты не бился, а выворачивает тебя просто потому, что ты струсил. А
теперь выметайся отсюда, пока я тебя на клочки не разорвал.
Парень толкнул Томми к выходу, и тот вдруг понял.
Он думал, что ничего не боится. Он гордился собой, потому что никогда не
страдал от обычных панических атак, присущих начинающим воздушным
