Поскольку Луций Корнелий бесстрастно согласился со всеми условиями, он и Цецилия Метелла Далматика вступили в брак в шесть часов на следующий день, причем Метелл Пий оформил союз, а Мамерк выступил в качестве свидетеля. Решено было обойтись без официальной церемонии. После того как краткая процедура – не confarreatio[49] – была окончена, новобрачные пошли в дом Суллы в сопровождении двух детей невесты, Метелла Пия, Мамерка и трех рабынь, которых невеста пожелала взять с собой.
Когда Сулла подхватил Далматику, чтобы перенести через порог, она поразилась, как легко и ловко он это сделал. Мамерк и Метелл Пий зашли, чтобы выпить по чаше вина, но ушли так быстро, что новый домоправитель Хризогон, который пошел показать детям и их наставнику их комнаты, еще не успел вернуться, и два других раба все еще растерянно стояли в углу внутреннего садика.
Новобрачные остались в атриуме одни.
– Ну вот, жена, – откровенно сказал Сулла, – ты и вышла еще за одного старика и, без сомнения, будешь вдовой во второй раз.
Эти слова показались Далматике такими жестокими, что она в изумлении уставилась на него.
– Ты вовсе не стар, Луций Корнелий!
– Пятьдесят два. Не юношеский возраст в сравнении с твоими неполными тридцатью.
– В сравнении с Марком Эмилием, ты молодой человек!
Сулла рассмеялся, закинув голову:
– Есть только одно место, где можно проверить это утверждение, – молвил он и снова подхватил ее на руки. – Сегодня ты не будешь заниматься обедом, жена! Пора в кровать.
– Но дети! Это новый для них дом!
– Я купил нового домоправителя вчера, после того, как развелся с Элией, и он расторопный малый. Зовут его Хризогон. Льстивый грек не худшего толка. Такие бывают наилучшими домоправителями, как только убедятся, что хозяин видит каждую их уловку и готов в случае чего и распять их. – Сулла оттопырил губу. – За твоими детьми присмотрят как нельзя лучше. Хризогону нужно добиться расположения.
Какого рода брачные отношения были у Далматики со Скавром, стало ясно, когда Сулла положил новую жену на свою кровать, поскольку она тут же вскочила, открыла сундук, заранее принесенный в дом Суллы, и вытащила из него строгую и скромную длинную ночную холщовую рубашку. Пока Сулла с интересом наблюдал за ней, она повернулась к нему спиной, расстегнула свое изящное шерстяное платье кремового цвета, и, крепко придерживая его под мышками, стала надевать ночную рубашку через голову, а затем под нею сняла платье; минуту назад она была в дневном уборе, а минуту спустя – одета для сна. И без единого проблеска наготы!
– Сними эту гнусную штуку, – раздался за ее спиной голос Суллы.
Далматика быстро обернулась и почувствовала, что задыхается. Сулла стоял голый, его кожа была белой, как снег, курчавые волосы на груди и в паху цветом повторяли копну волос на его голове, это был мужчина без свисающего живота, без отвратительных старческих складок, мужчина собранный и мускулистый.
Скавру требовались, казалось, часы, чтобы, покопошившись под ее рубашкой, пощипав ее соски и потрогав между ног, он ощутил какие-то изменения, происходящие с его членом, – единственным мужским членом, с которым она имела дело, хотя и никогда не видела его. Скавр был старомодным римлянином, исполнявшим свои сексуальные обязанности настолько скромно, насколько скромной по его представлениям должна была быть его жена. О том, что его сексуальные манеры были совершенно другими, когда он пользовался менее скромными женщинами, его жена не должна была знать.
Но тут был Сулла, такой же благородный и аристократичный человек, как ее покойный супруг, и выставлял себя перед нею без всякого стыда; его член казался таким же большим и возбужденным, как у бронзовой статуи Приапа[50] в кабинете Скавра. Она была знакома с мужской и женской «сексуальной» анатомией, потому что такие изображения были в каждом доме; гениталии на гермах, на лампах, на тумбах столов, даже на росписях стен. И они даже отдаленно не соотносились с ее супружеской жизнью. Они были просто частью мебели. В ее супружеской жизни был муж, который никогда не показывался ей обнаженным и который, несмотря на рождение двоих детей, насколько она знала, значительно отличался от Приапов, изображенных на мебели и убранстве.
