— Баринова Яна. — наклоняет голову девочка, явно смущаясь своей фамилии: — я… уже в восьмой класс перешла. И должна со старшей группой заниматься.
— В восьмой класс ты в сентябре пойдешь. — говорит он, чувствуя какую-то нереальность происходящего: — а пока считаешься в седьмом вроде как. Пей компот, после обеда пойдем с нами. Программу занятий тебе дали?
— Нет. — мотает она головой и пододвигает к себе стакан с компотом: — а за компот спасибо. Я не могу есть, если сперва не попила…
— Я знаю… — вздыхает он: — я знаю…
Глава 4
За то, что только раз в году бывает май,
за блеклую зарю ненастного дня,
кого угодно ты на свете обвиняй,
но только не меня, прошу не меня…
— А мир устроен так, что все возможно в нем, но после ничего исправить нельзя… — негромко звучит Алла Пугачева из репродукторов, пока идет переменка. Даже если на дворе каникулы, а школа используется как летняя площадка — это не повод менять расписание. Каждые сорок пять минут по коридорам школы раскатывался звонок и радиорубка начинала транслировать музыку.
Виктор остался сидеть в классном помещении, задумчиво перебирая в руке карандаш и не обращая внимания на звонок и последующую мелодию. Тем временем школьники дружной гурьбой выкатились в коридор, оставив в классе несколько человек, которые не разделяли всеобщего энтузиазма по поводу звонка. И конечно же среди этих нескольких — была и Яна. Виктор только головой покачал и вздохнул. Она никогда не любила делать то же что и все, всегда выделялась из любой толпы, всегда была не такой как все вокруг. Вот и сейчас — все убежали в коридор, откуда уже раздавался привычный для школы гвалт, смех и крики. Несмотря на все усилия школьного совета учеников, на дежурных, расставленных по коридору и строгие окрики учителей, с этим гвалтом ничего нельзя было поделать даже в течение учебного года, что уж говорить о каникулах.
Он бросил взгляд на девочку, которая осталась сидеть за партой и у него защемило сердце. Что же, подумал он, давайте мыслить логически. Как именно я тут оказался и почему именно в теле молодого школьного учителя — мы не знаем. Это все, так сказать, относится к той части задачи, где «дано». Сейчас дано — он и она. Он прожил свою жизнь и умер в весьма преклонном возрасте и ни о чем не жалел… разве что о том, что их пути пересеклись так ненадолго. Если бы он попал в свое собственное тело, то… даже тогда он не смог бы ничего исправить. Разве что во-второй раз он бы не совершил всех тех глупостей, что совершил в первый раз. Тех, глупостей и поступков, за которые ему до сих пор было стыдно. Да, он бы смог исправить это, но не саму причину смерти Яны. Потому что рак щитовидной железы неизлечим. Был неизлечим тогда, неизлечим в будущем, по крайней мере в том будущем, где он сам умер. И конечно неизлечим сейчас, в одна тысяча девятьсот восемьдесят пятом. Для чего он здесь? Он не может быть вместе с ней, слишком велика разница в возрасте… чуть позже это уже не будет проблемой, но она умрет в двадцать пять. Ровно такой срок отмерен улыбчивой девушке по имени Яна Баринова. Двадцать пять лет, четверть века. Потом — химиотерапия, больница, постепенное угасание, отчаянный побег на берег Байкала… «на небе только и разговоров, что о море». И холодный песок, и ее голова на плече, когда они встречали рассвет, зная, что этих рассветов осталось так мало. И ее худая рука с синими точками от инъекций и редкие волосы, выпадающие от химиотерапии, которые она подвязала желто-красным платочком, разом став похожей на худенькую бабушку с лавочки у подъезда. И он никогда не сможет простить себе то, что сперва не понял, что с ней, а она — так и не сказала. Только потом выяснилось… но было уже поздно для извинений. Он чувствовал себя последней скотиной, когда узнал… конечно сорвался с места и приехал, но уже на похороны. И конечно так и не простил себя. Он — не заслуживает прощения.
— Виктор Борисович! Вы что, плачете? — рядом со столом стояла девочка из седьмого класса, она смотрела на него удивленно и немного обеспокоенно.
— Что? А… да нет. Просто… вспомнилось кое-что. — отвечает он, поспешно вытираясь ладонью: — вчера не выспался, вот глаза и красные. А тебе чего, Черникова?
— Виктор Борисович! А Петька Холод опять дразнится! И за косички дергает! Надьку и Таньку уже подергал! И вообще! Накажите его! — тут же наябедничала девочка, припрыгивая на месте от избытка энергии: — а еще новенькую назвал «Барыня»!
— Я поговорю с ним. — пообещал он девочке: — проведу беседу. Или нужно позвать всех назад прямо сейчас и начать урок, чтобы он не обзывался и не дергал за косички?
— … нет! — тут же сориентировалась девочка, которой вовсе не хотелось терять свои законные пятнадцать минут перемены: — не надо сейчас! Потом поговорите! Извините, я побежала! — и она исчезает, только юбка взметнулась. Он смотрит ей вслед.
