Этот выборный представлял их интересы. Вмешиваться в непосредственную работу предприятий он не мог, так как обладал правами наблюдателя. Однако имел право прямого обращения в инстанции, вплоть до министра, канцлера и самого царя, если это требовалось. Зарплату же ему платила казна. Что делало его полностью независимым от заводчика, превращая в удобный инструмент для контроля за исполнением трудового кодекса и обратной связи с людьми.
Вот на встречу с такими людьми царевич и направлялся. В профсоюз работников черной металлургии. Он ее сам и инициировал, желая поговорить с ними о состоянии в целом. Угроза большой войны должна была лечь на плечи в первую очередь этой отрасли. И было бы неплохо знать о том, чем она живет. Сейчас вот он хотел послушать низы. А через недельку верхи должны были собраться в Москве…
У дверей он встретил смутно знакомого мужчину со значком профсоюзного выборного. Чуть задержавшись и перекинувшись с ним несколькими фразами, он узнал в нем того самого юношу, что сколько-то лет назад пришел из под Твери к дяде на завод. На тот, что печки делал железные. И через директора попал тогда на только еще начинающийся поиск молодых талантов.
Сначала его устроили на инструментальную мануфактуры. Потом его переманили на Каширские заводы — на опытное производство. И он где-то там скрылся из виду Алексея. Теперь вот нашелся.
— Как тебе работа? — кивнул Алексей на профсоюзный значок. — Не обижают?
— Да зачем? — улыбнулся парень. — Лев Кириллович сам очень нуждается в пригляде за делами. Чтобы его управляющие не шалили. Каждую неделю нас собирает. Если что не так — к нему идем.
— А ежели он не помогает?
— Да пока такого не было. — пожал плечами собеседник. — Бывало ворчит. Но он очень трепетно относится к людям. Не по доброе душевной. Нет. За выполнение плана переживает. Ведь если выделка железа сорвется добра не жди. А ежели проверять ты начнешь и выяснится, что из-за нарушений кодекса трудового то произошло или еще каких проказ… — паренек махнул рукой. — С таким заводчиком одна радость работать. Старается и за страх, и за совесть…
Зашел внутрь.
Все расселись.
Попили чаю. Поговорили.
Все оказалось ожидаемо. Мелкие проблемы. Быт. Кое-где какие-то неустроенности. Но в остальном — терпимо. Нарывов вроде бы не было…
Вышел от них.
День не заканчивался.
В принципе оставались только мелкие дела на сегодня. Текучка и бумажная волокита, которую он завершал уже дома. Но ехать домой он не собирался.
Постоял.
Подумал.
Посмотрел на солнце, прикидывая — чем бы себя еще занять. И отправился в музей. Давненько он туда не захаживал…
Так до вечера и проболтался по Москве.
Заночевать же решил в кремле. Благо, что у него там имелась постоянная квартира, выделенная для остановки. Мало ли по каким делам?
Поужинал в тишине.
Кроме слуг никто не нарушал его покой здесь.
И лег спать.
Но только лег — стук в дверь.
— Кто там?
— Серафима Соломоновна прибыть изволила. Принять просит. — донеся взволнованный голос слуги.
Алексей открыл дверь.
На пороге стоял явно озадаченный слуга и заплаканная жена.
Сделал приглашающий жест, давая ей войти. Прикрыл дверь. И невозмутимо спросил:
— Что случилось? Отчего ты вся заплакана? Болит что-то?
— Я… я… мне не нужен крыло! — выкрикнула она порывисто и всхлипнула.
— Что? Как же так? Ты же утром требовала его. И говорила, что хотела бы получить даже их два.
— Нет! Нет! Я не хотеть крыло дворца! Не хотеть наложниц! Не хотеть, чтобы ты не приходить ко мне!
Алексей с трудом сдержал улыбку.
Утром, уезжая, он попросил Миледи поговорить с этой юной особой. Кратко объяснив задачу. Так что, когда он уехал, женщина заглянула к его супруге и кратенько обрисовала перспективы в лучших традициях доброжелателя. Рассказав и про судьбу Евдокии Федоровны, которую от монастыря только сын спас. И о том, что ее ждет дома, коли вернется. И о той похоти, которую Алексей только усилием воли сдерживает…
Накрутила она ее знатно.
Обрисовав перспективы брошенной, никому не нужной бабы, доживающей жизнь в «медвежьем углу» и полном одиночестве.
Наговорила страшилок.
И ушла.
Постаравшись сделать так, чтобы царевну «поменьше тревожили». То есть, обеспечила ей возможность побыть наедине со своими страхами. Чем довела к вечеру практически до паники.
А когда сообщила, что царевич заночует в кремле, с такой характерной ухмылкой, окончательно сломило ее желание брыкаться. Ибо Серафима поняла это по своему и весьма превратно. Так что, взяв руки в ноги, а она рванула в кремль. Рассчитывая закатить скандал и выгнать «всех этих шлюх». Но она их не застала. Отчего еще сильнее залилась слезам и бросилась обниматься, целоваться и так далее.
Испугалась она.
Сильно испугалась…
Утром ни свет ни заря постучались.
Алексей с трудом продрал глаза. Жена лежала рядом. Обнаженная. Растрепанная. По телу прошла приятна, бодрящая волна, вместе с воспоминаниями о ночи.
Он накинул на себя простыню, словно тогу. Ибо был обнажен. А стучали настойчиво.
За дверью стояла Миледи.
— Что случилось?
— Габсбурги начали вторжение к османам.
— Повод?
— Поддержка восстания болгар и освобождение всех христиан.
